В издательстве Канадского института украинских исследований сложилась традиция: материалы конференций по истории российско-украинских отношений выходят в свет с большим запозданием. С одной стороны, это придает взвешенность и солидность публикуемым статьям и докладам, с другой – дистанцирует их от процесса ускоренного развития, свойст-венного новейшей историографии. Так было со сборником П. Потичного, М. Раева, Я. Пеленского и Г. Жекулина Ukraine and Russia in Their Historical Encounter (1992), изданным на основе материалов конференции 1981 г. в Хамильтоне. Эта же судьба постигла книгу Culture, Nation, and Identity. The Ukrainian-Russian Encounter (1600–1945), увидевшую свет спустя восемь лет после серии научных семинаров в Нью-Йорке и Кельне. Встречи ученых были попыткой осмыслить распад Советского Союза и провозглашение независимости Украины. Естественно, что за прошедшие годы контекст российско-украинских отношений существенно изменился. К тому же, некоторые исследователи, не дождавшись выхода материалов семинаров, успели опубликовать тексты докладов на страницах других сборников и журналов. Отдельные публикации даже стали классикой.
Однако резерв времени позволил выпустить книгу, новаторскую во многих отношениях. Авторы рецензируемого сборника – пожалуй, наиболее выдающиеся специалисты в области литературоведения, истории и политологии. В основном, это украинисты из Канады, России, США, Германии, Австрии и Украины. Российская сторона оказалась представлена скромно (три автора), что, тем не менее, не помешало ей сделать качест-венный вклад в дискуссию. Сами редакторы признаются во Введении, что им было трудно привлечь к участию в проекте российских и немецких специалистов, что является показателем современного состояния исследований (Р. ix). Несмотря на это, главная задача, стоявшая перед коллективом издателей и организаторами конференций, – объединение усилий русистов и украинистов, а также приверженность междисциплинарным подходам – была, безусловно, решена. Редакторам удалось вовлечь участников в диалог как на институциональном, так и на методологическом уровне. Дискуссии были сфокусированы на проблемах идентичности, социальной истории и компаративистики.
Опубликованные статьи освещают три исторических периода: раннемодерный, имперский и XX столетие. Книга начинается статьей известного российского медиевиста Виктора Живова The Question of Ecclesiastical Jurisdiction in Russian-Ukrainian relations (Seventeenth and Early Eighteenth Centuries). Проблема влияния русинской культуры на формирование российской имперской традиции давно волнует ученых.^[1] Живов находит необычный ракурс ее рассмотрения, выделяя две “имперские” модели отношений церковной и светской властей в российском государстве. Первая базировалась на идее христианской империи, в которой монарх объединял под своим скипетром народы православной Эйкумены. Такая модель соответствовала идеологии правления Алексея Михайловича. Вторая модель подразумевала взаимоотношения между царем и константинопольским патриархом, при которых последний возвышался до роли главы Восточной Церкви (P. 3). Эта концепция была более созвучной времени никоновских реформ, которые в определенной степени затронули также и Киевскую митрополию. Петровские преобразования повернули колесо идеологии вспять, выдвинув на первый план парадигму императора – “церковного правителя”. Интересно, что успешное функционирование обеих моделей во многом зависело от влияния украинского окружения на царей. К сожалению, Живов обходит молчанием этот аспект проблемы, изучение которого способно пролить новый свет на историю украинско-российских контактов в XVII – XVIII вв.
Одна из статей сборника принадлежит Дэвиду Фрику, автору известной монографии о Мелетии Смотрицком. На этот раз американский славист анализирует малоизученные произведения черниговского архиепископа Лазаря Барановича. Тематический фокус статьи и методология автора представляют особенный интерес для читателя. Фрику удалось рассмотреть образ Барановича в контексте особенностей русинской культуры времен трансформации Московского царства в империю. Американский ученый оперирует категориями символической географии и исторической антропологии, увы, пока еще новыми для лексикона украинистов. “Божественная алхимия” барочных произведений черниговского архиепископа имеет, в представлении Фрика, параллели в творчестве европейских розенкрейцеров (Pp. 53-54). Данный культурный феномен развивается в контексте политических событий конца XVII в., дипломатической конфронтации Порты с Московским государством и казацких войн. Фрик приходит к выводу, что говорить применительно к тому времени о конфессионализации элиты русинского общества было бы безосновательно. Кем считал себя Баранович, поляком или русином, католиком, православным или униатом, не знает никто. Для Фрика он является типичным представителем духовной элиты переходного периода.^[2]
Три публикации (статьи Зенона Когута, покойного Ханса – Йоахима Торке и Фрэнка Сысина) посвящены представлениям русских и украинцев друг о друге в XVII – XVIII вв. Когут предлагает читателю самому оценить, в какой степени персептивные конструкции и бытовавшие стереотипы сопоставимы с другими теоретическими “национальными” моделями того времени (опытом Речи Посполитой, иллиризмом, британской идентичностью). Он пришел к выводу, что концепции русско-украинского единства ХVII – ХVIII вв. были лишь попыткой найти интеллектуальное обоснование многоуровневых идентичностей русинов (P. 85).
Статья Торке затрагивает те же проблемы, однако рассматривает их с позиции Московского государства, дополняя и опровергая выводы Живова. Торке утверждает, что влияние русинской традиции на московскую культуру XVII в. было обусловлено, в первую очередь, церковно-политическим фактором. Он видит в представителях украинско-белорусской среды носителей барочной традиции, знаменовавшей модернизацию московской культуры. В то же время, немецкий ученый не склонен преувеличивать воздействие русинских теологов на процессы европеизации времен Петра I. Он подчеркивает, что российский император ориентировался, в первую очередь, на протестантскую традицию северо-западной Европы, в отличие от царственных брата и сестры, делавших ставку на католическую Речь Посполитую (P. 105).
Сысин предлагает читателю системный анализ образа России и русско-украинских отношений в произведениях русинских хронистов 1670-1720 гг. Его интересует терминология и система образов, которую использовали представители казацкой старшины. На основе структурного анализа летописей Самовидца, Грабянко и Величко канадский ученый приходит к выводу о том, что поиски региональной идентичности позволили русинам переосмыслить собственную историю (P. 141).^[3]
Одна из наиболее оригинальных статей, открывающая раздел имперского периода в сборнике, принадлежит перу профессора Йельского университета Полу Бушковичу. Известный славист оказался единственным автором, заинтересовавшимся вопросом русской идентичности в контексте отношений с Украиной. По его мнению, русская идентичность немыслима вне понятий “государственность” и “династия”. Его статья не вписывается в привычные схемы изучения национализма и отвергает сложившиеся историографические клише. Как считает Бушкович, вклад Петра I в формирование империи состоит в замене парадигмы династии на идеологию государственности, а термин “император” в то время вообще имел мало общего с современным понятием “империя” (P. 149). “Барочный славизм” не оказал серьезного воздействия на становление российской национальной идентичности (P. 152), а “уваровская триада” была всего лишь официальной идеологией, чуждой “космополитскому монархизму” элиты (Pp. 153-154).
Точка зрения Бушковича кажется спорной для Ольги Андриевски, автора статьи The Russian-Ukrainian Discourse and the Failure of the “Little Russian Solution,” 1782-1917. Она считает, что российская идентичность, действительно, базировалась на концепциях династической государственности, славянофильства и официального национализма. Однако исследователь обращает внимание на заметную роль в этой системе православия. Она также показывает, что российско-украинский дискурс середины и второй половины XIX в. отличался серьезной асимметрией, с очевидной российской доминантой. В глазах российского общества 1830-1860 гг. малоросс стал синонимом крестьянина (P. 201).
Подробнее на эту тему пишет Андреас Каппелер. В статье Mazepintsy, Malorossy, Khokhly: Ukrainians in the Ethnic Hierarchy of the Russian Empire^[4] он анализирует, как украинцы вписывались в многоуровневую систему иерархий Российской империи. Каппелер выделяет три типа таких структур: политическую, социально-сословную и культурную иерархии (P. 163). Согласно одному из главных тезисов ученого, в системе “концентрических кругов” все православные славяне включались в единый центр, поэтому украинцы не вычленялись и не ущемлялись ни по конфессиональным, ни по этническим соображениям.
О самосознании русского и украинского крестьянства пишет Кристин Воробец. Действительно, “хохлы” считались второразрядным сословием Российской империи. Но их статус был ничем не хуже российских крестьян (P. 268). Углубляя и дополняя идеи, высказанные Каппелером, Воробец призывает более широко использовать методы социальной истории для изучения ментальности и положения крестьянства.
“Литературная” часть сборника представлена тремя очень интересными статьями, различными по тематике и подходам. Это публикации Джорджа Грабовича, Сергея Екельчика и Олега Ильницкого. Грабович исследует социальные и культурные метаморфозы “котляревщины”, бурлескного стиля, названного в честь украинского поэта рубежа XIX – XX вв. Ивана Котляревского. Американ-ский литературовед попытался выявить семантику этого явления в контексте формирования украинской идентичности и становления литературного канона. Грабович считает, что “котляревщина” оказывала влияние не только на дошевченковскую литературу, как считалось ранее, но и на весь украинский литературный процесс в течение двух столетий, возродившись в стиле соцреализма (P. 228).
Екельчик обратился к гимназическим учебникам истории как источнику формирования украинского и российского национального самосознания. Статья состоит из двух частей. В первой автор представляет популярные учебники и содержащиеся в них концепции украинской истории. Во второй части он задается вопросом, как имперский исторический нарратив повлиял на студенческие умы. Этот раздел посвящен учителям и студентам малороссийских губерний. Среди них оказались Николай Костомаров, Михаил Грушевский, Владимир Александрович, Вячеслав Липинский, в своих поздних исследованиях обосновывавшие идею особого украинского исторического пути (P. 241).
В публикации Ильницкого исследуется соотношение велико-русской и украинской культурных парадигм. Написанная спустя несколько лет после провозглашения независимости Украины статья постулирует кончину великодержавной идеи еще в начале XX в. Ильницкий связывает смену культурных моделей с возникновением украинского символизма (P. 304).
В раздел истории XX в. включены статьи Дитера Поля Russians, Ukrainians, and German Occupation Policy, 1941-43; Юрия Шаповала The GPU-NKVD as an Instrument of Counter-Ukrain-ization in the 1920s and 1930s; Станислава Кульчицкого The Phe-nomenon of Soviet Statehood и Марка фон Хагена States, Nations, and Identities: The Russian-Ukrainian Encounter in the First Half of the Twentieth Century.
Немецкий ученый подробно анализирует архивные данные об оккупационной политике на Украине. На основании обширного статистического материала он делает вывод о том, что нацистская политика во многом способствовала русификации украинских земель. Шаповал работает в русле сходной тематики, показывая, как органы ГПУ-НКВД реализовывали антиукраинскую политику методами террора в более ранний период. Кульчицкого интересует процесс формирования советского государства, в котором ключевую роль играл договор между Россией и Украиной. Он также формулирует проблему советского наследия и символики УНР в истории независимой Украины (P. 344). М. фон Хаген рассматривает политические и национально-освободительные процессы в ходе Первой мировой войны и судьбу этнополитического наследия Российской империи в большевистском государстве.
Заключительная статья Марка Раева суммирует выводы авторов и намечает перспективы исследований российско-украинских контактов. Старейшина славистики предостерегает историков от необдуманных прогнозов и неуместного употребления термина “национализм”, которое выглядит политически некорректным и противоречит основным принципам исторической науки.
Материалы сборника представляют наиболее актуальные направления исследований российско-украинских отношений. Однако проблемы национального самосознания не покрывают весь спектр взаимодействий. Экономические, демографические, историко-антропологические аспекты остаются малоизученными, и могут стать областью приложения усилий нового поколения гуманитариев.