Один из русских литераторов конца XIX в. с горечью заметил, что в истории российского интеллектуального движения нет ничего печальнее судьбы славянофильства. Почему-то эта фраза постоянно всплывает в сознании, когда знакомишься с редкими в отечественной литературе новинками, посвященными вопросам теории и методологии современной географии. Возможно, потому, что именно данная область знания в наибольшей степени испытывала идеологическое давление и контролировалась непосредственно руководством советского географического сообщества. На протяжении десятилетий исключительным правом на публичное обсуждение вопросов теории в этой сфере обладал довольно узкий круг ученных, преимущественно столичных, доступ внутрь которого был строго лимитирован.
Среди членов данной научной корпорации не было монолитного единства. Часть ее представляли ученые, исповедующие разные взгляды: С. Б. Лавров, В. С. Преображенский Б. Б. Родоман, или, например, Ю. Г. Саушкин, обративший внимание на необходимость развития метагеографических исследований. С ними полемизировали специалисты типа Б. Н. Семевского, утверждавшего, что единственно возможной методологической базой географии в целом и системы общественно-географических наук в частности может быть только диалектико-материалистическая философия. Любые же другие взгляды – ошибочны, так как они не укладываются в марксистско-ленинскую теорию.^[1] Скучная, сухая, занудная, но идеологически выдержанная и устоявшаяся географическая теория была мало привлекательна для научной молодежи, которая в массе своей отнюдь не стремилась к ниспровержению классиков марксизма.
Ситуация принципиально изменилась на рубеже 1980-х гг. Это было время перехода от эпохи застоя к эпохе перестройки. Еще очень сильны были позиции научного догматизма, однако молодые интеллектуалы уже не боялись высказывать свою точку зрения, подвергать критике общепризнанные научные истины. Многие оказались тогда под влиянием “обаяния” западной географической науки и, прежде всего, гуманитарной географии, которая казалась, на первый взгляд, свободной от идеологических догм и более приближенной к жизни реального человека. Другое дело, что у большинства “неофитов” знание концепций западной географии базировалось в основном на материалах реферативных журналов и немногочисленных переводных изданиях.
Именно в 1980-е гг. в умах молодых географов сформировалась та бесплодная и трудно усваиваемая методологическая мешанина из советского теоретического наследия и “новейших идей западной географии”, инерция которой выталкивает географию за пределы наук, способных сегодня отвечать на вызовы времени. Кризис усугубляется и сохраняющейся доныне диспропорцией между естественно-географическим и гуманитарным разделами данной науки. Преодолеть его, вернуть географии статус фундаментальной дисциплины возможно лишь при условии решительного методологического прорыва за пределы порочного круга устаревших теорий, расширения ее предметной области исследования. Предпосылки для такого прорыва уже просматриваются.
“На наш взгляд, необходимо изменение методологической и теоретической ситуации в географии по отношению к общественным и гуманитарным наукам, ибо ее дальнейшее сохранение, консервация будут вести к все большему методологическому и теоретическому отставанию современной географии от общего, достаточно высокого методологического уровня современного научного мышления, к все меньшей эффективности решения собственных теоретических и прикладных задач, к постепенной маргинализации положения географии в системе (системах) современных научных знаний”, – утверждает во введении к своей новой монографии “Власть пространства и пространство власти” известный московский географ Д. Н. Замятин (С. 3-4).
По мнению автора, средством, способным изменить ситуацию в географии, привлечь ее к решению значимых общественных проблем, является концепция географических образов, активно разрабатываемая им в последние годы. Следует подчеркнуть, что эта концепция носит исключительно авторский характер. По уровню глубины, продуманности деталей и широте охвата она совершенно уникальна. Кроме того, автор тратит значительные усилия для пропаганды своей теории за пределами профессионального сообщества. К этому его, вероятно, побуждает как традиционный консерватизм географов, так и то, что Д. Н. Замятин довольно четко представляет возможного потребителя своих идей. Этот потребитель определяется достаточно емким понятием “власть”, которая в идеале должна выступать в образе геократии, т.е. такого типа власти, который репрезентирует себя через пространство.
Чем же может привлечь власть абстрактная концепция географических образов, родившаяся в недрах “науки для Митрофанушек”? Ведь не случайно же монография Д. Н. Замятина вышла в серии “Политология России”? Дадим слово автору: “Инструментом освоения и присвоения властью пространства выступают географические образы, т.е. устойчивые пространственные представления, которые формируются в результате какой-либо человеческой деятельности (как на бытовом, так и на профессиональном уровне). Они являются, как правило, компактными моделями определенного географического пространства (или географической реальности), созданными для более эффективного достижения какой-либо поставленной цели. Качество этих образов показывает эффективность политизации географического пространства. Перефразируя известное выражение, можно сказать, что каждая власть имеет те географические образы, которые она заслуживает” (С. 5). Естественно, что действующая власть заслужила право на наиболее качественные географические образы. Моделирование же их возможно лишь при условии строгого следования концепции Д. Н. Замятина.
Монография имеет четко выраженную дискурсивную направленность, которой автор придерживается во всех 16 главах основного текста. Для тех, кто следит за творчеством Д. Н. Замятина (а такие имеются, в их числе и автор рецензии), большинство из этих глав знакомы по предыдущим публикациям в различных изданиях. Собранные же под одной обложкой они, на наш взгляд, способны отпугнуть читателя, впервые взявшего в руки книгу по гуманитарной географии, своей чрезмерной (почему-то хочется написать патологической) перегруженностью терминами. Поэтому не случайно в конце монографии приведен терминологический словарь, содержащий определения основных понятий, используемых автором в данной работе. Словарь, как и каждая из глав книги, самодостаточен и способен дать довольно полное представление о концепции географических образов.
Что же касается структуры монографии, то она достаточно проста и логична: первые две главы посвящены вопросам методологии географических образов, их репрезентации и интерпретации в гуманитарных науках; с третьей по седьмую главу исследуются геополитические и политико-географические образы мирового развития; в восьмой главе обосновываются методологические принципы представления образов политических границ; девятая – самая объемная глава книги – посвящена моделированию геополитических ситуаций второй половины XIX в. в таком ключевом регионе Евразии, как Центральная Азия; в главах с десятой по двенадцатую рассматриваются вопросы географического моделирования образа страны, и, наконец, последние четыре главы посвящены изучению специфики формирования географических образов регионов на примере России.
Таким образом, читателю предлагается всеохватная система геополитических, политико-географических, экономико-географических и геокультурных образов, способных существовать в геоуниверсуме на всех его уровнях – от глобального до локального. Концепция Д. Н. Замятина стройна, логична, не противоречива и… закончена! На этом можно было бы и остановиться, однако книга порождает массу вопросов, что лишний раз подчеркивает неординарность подходов ее автора.
Первое ощущение от знакомства с текстом книги – это убедительность приемов теоретического обоснования основных положений концепции и, мягко говоря, невнятность попыток ее применения к описанию реальных географических пространств. Например, один из разделов десятой главы посвящен геополитическим и геокультурным образам Украины. Автор дает довольно обширный перечень образов, определяющих масштаб самой Украины. Это образы Восточной Европы, Византии, Европы в целом, а также образы России, Турции, Польши и даже Швеции (С. 173). Их взаимодействие и интерференция порождает метаобраз Украины как фронтира Восточной Европы. Внутренние параметры страны, по мнению автора, задаются такими географическими образами, как Днепр, Киев, Львов, степи, Северное Причерноморье (которое включает в себя большую часть степных пространств Украины), а также образами, характеризующими историю и культуру страны: Богдана Хмельницкого, Григория Сковороды, Тараса Шевченко, Николая Гоголя, литературного героя Тараса Бульбы, бытовых, фольклорных и традиционных культурных символов гопака, “горилки”, “украинской мовы” и т. д. Возможно, все это (как и многое другое, поскольку список может быть обширен) включает в себя образы Запада и Востока Украины, Закарпатья и Карпат, Галичины и украинского Полесья, яркой Одессы и Новороссии, благословенного Крыма и промышленно-развитого Донецко-Приднепровского региона, а так же – Святого Владимира и Мазепы, Михаила Грушевского и Никиты Хрущева, и, наконец, главного, известного во всем мире украинского символа – сала. Складывается впечатление, что система образов Украины была сформирована у автора под воздействием случайной статьи из путеводителя или популярного справочника.
Образно-географическая насыщенность Украины, ее существование в виде самостоятельного государства способствует тому уникальному процессу, который Карл Шмитт определял как продуцирование новых пространств. Этот процесс открывает для ученого, вооруженного методологией концепции географических образов, плодотворное и необъятное поле для исследований. Ограничиваться же констатацией метаобраза фронтира Восточной Европы, каким Украина была во времена Запорожской Сечи, а сегодня ни в буквальном, ни в тернеровском смысле им не является, – значит, уподобляться тем примитивным украинским геополитикам, которых критикует сам Д. Н. Замятин. Политические процессы, происходящие на Украине, определяются не столько физикой, сколько метафизикой пространства, коренным несоответствием исторической и государственной территории, тем внутренним расколом, который может быть снят либо разделом единого государства, либо проектом его модернизации, никак не связанным с теми украинскими картинками, которые приводит автор.
Мы уже подчеркивали, что концепция Д. Н. Замятина носит ярко выраженный авторский характер. Однако все же вызывает удивление тот факт, что в первой главе монографии, являющейся, по сути, методологическим ключом ко всему исследованию, в обзоре развития представлений о понятии “образ” в географии и понятии “географический образ” в смежных науках отсутствуют упоминания о концепции иконографии Ж. Готтмана или учении о хронотопах М. М. Бахтина, по многим параметрам пересекающимися с идеями Д. Н. Замятина. Ничего не пишет автор об известной каждому географу-гуманитарию работе “Образ места” Н. Н. Михайлова, удостоивш его, как и М. М. Бахтина, единственной ссылки в Примечаниях. Никто, конечно, не призывает методолога Д. Н. Замятина становиться еще и историографом. Однако, наверное, даже и гиганту мысли должно быть как-то неудобно “стоять” на своих собственных плечах.
Особого внимания заслуживает понимание автором геополитики как геополитологии (С. 5). Редукционизм геополитических исследований московской школы политической географии, возглавляемой В. А. Колосовым, ориентирован на получение конкретного научного результата. Однако проблема в том, что этот результат имеет чисто академический интерес, поэтому мало привлекателен для российского политического истеблишмента, который воспринимает сегодня геополитику преимущественно в трактовке А. Г. Дугина как науку о власти и для власти.^[2]
Современные правители в России вряд ли способны в своей практике учитывать сложный мир географических и геополитических образов, конструируемых Д. Н. Замятиным. Государство в России стремится к преобразованию пространства страны в изотропную поверхность, в “гладкое поле, где воля правительства не встречает преград”.^[3] Поэтому можно констатировать, что концепция Д. Н. Замятина вряд ли окажется востребованной за пределами академической аудитории. Это идеальная концепция для идеальной власти. Но проблема-то в том, что власть в России реальна, т.е. имеет конкретные формы.