В 1970-80-е гг. в Советском Союзе огромной популярностью пользовались травелоги журналиста-международника Всеволода Овчинникова “Ветка сакуры” (1970-1971) и “Корни дуба” (1979-1980). Тогда Советский Союз казался вечным, а Япония и Англия – чем-то очень привлекательным и одновременно недоступным. Именно поэтому советские люди открывали с интересом для себя другие страны и культуры через книги, удивляясь отличиям между окружающей повседневностью и заграничной действительностью. Вероятно, сходное впечатление может возникнуть у американцев после прочтения книги Йейла Ричмонда, описывающего особенности русской культуры, быта, истории и национального характера.
Автор указывает, что, хотя слова “русский” и “советский” обычно используются как синонимы и в России, и в Америке, он пишет главным образом о “русских”, не уделяя внимания представителям других национальностей Советского Союза и России (Pp. xxiv, xxv, 21, 22). Следует, однако, уточнить эту дефиницию: очевидно, “Russians” в данном случае – русскоязычные жители городов бывшего СССР и постсоветских государств. Однако в книге нередки отсылки и к особенностям грузинской, татарской и иных культур. Между тем, сам автор признает, что “настоящая” Россия начинается за пределами больших городов (Pp. 170-171). Но она, по-видимому, осталась практически неизвестной Ричмонду из-за специфики круга общения, который сложился во время его работы в американском посольстве в Москве.
Отметим, что книга адресована, прежде всего, американцам. Ее автор видит свою задачу в том, чтобы показать читателю разницу между американцами и россиянами, объяснить причины поведения последних (Pp. xxi), а также дать рекомендации первым, создать своего рода “краткий курс поведения в России при общении с ее жителями”. Осознавая наличие разнообразных социальных групп российского населения и отличия между ними, Ричмонд старается показать черты культуры и характера, которые, по его мнению, являются наиболее характерными (P. xvi).
Чтобы продемонстрировать своеобразие поведения русских, автор сравнивает их с американцами. Такой прием показывает сходство и различия между двумя культурами, а также намечает пути преодоления этих различий, объясняет причины возникновения проблем в общении, быту, бизнесе и т. п. Теоретические рассуждения иллюстрируются примерами из жизни автора и его знакомых, что делает повествование более живым.
Следует сказать, что, по мнению автора, лицо России определили те или иные “долговременные” факторы (природно-климатические, историко-культурные и религиозные), например, существование общины, сельскохозяйственный характер экономики и пр.
Изыскания Ричмонда, как видим, вряд ли могут считаться новым словом в историографии. Он пишет, что отрезанная от Запада на протяжении большей части своей истории, Россия практически не испытала влияние процессов, характерных для европейской цивилизации: Ренессанса, Реформации, урбанизации, развития современного сельского хозяйства и торговли, научной революции, либерализации экономики, признания свобод личности и политических свобод, возникновения среднего класса. Она осталась огромной, обращенной в прошлое аграрной империей, находившейся под властью авторитарной монархии с мессианскими устремлениями и сопутствующей им ксенофобией (Pp. 5-8).
Ричмонд делает ряд выводов, которые могут вызвать улыбку у российского читателя. Так, северный климат России объясняет, почему долгие периоды пассивности ее жителей сменяются неожиданными выбросами энергии. Особенности суровой северной природной среды обусловили специфику русского национального характера. Завершается “естественнонаучный” раздел книги спорным утверждением, что зимой политическое недовольство в России достигает своего пика (Pp. 8-10).
Огромные российские расстояния и ограниченный доступ к мировому океану, как считает Ричмонд, не могли не сказаться на зависимости от дорогого и сложного в эксплуатации наземного транспорта. Богатство природных ресурсов и самодостаточная экономика не способствовали развитию торговых связей. Контакты с окружающим миром сводились к общению с соседними странами. Огромная протяженность границ и соседство с евразийской степью делали Россию уязвимой. Управление такой территорией было возможно только в условиях централизованного, военизированного государства. Причем государственная служба стала обязанностью и знати, и крестьян. Постоянные войны привели к подозрительному отношению к соседям, их культурным и технологическим достижениям, а так же к формированию у русских менталитета перманентных жертв внешней агрессии (Pp. 10-14).
В течение многих столетий Россия оставалась аграрной страной, этакой совокупностью крестьянских общин. Поведение русских, считает Ричмонд, до сих пор следует принципам общинной этики и связанным с ней отрицанием индивидуализма, отсутствием табу на физические контакты между незнакомыми людьми (?), вмешательством в личные дела других и т.д. (Pp. 14-20). По мнению автора книги, 70 лет советской власти не смогли уничтожить православные традиции русской культуры и мировоззрения. Правда, в этой связи несколько странным кажется вывод о том, что современные увлечения россиян астрологией, хиромантией и оккультизмом являются наследием языческого, дохристианского прошлого (P. 28).
По мнению Ричмонда, приверженность этике всеобщего равенства остается главной чертой русского менталитета и после падения коммунизма. Всему виной крестьянская община (Pp. 35-40). Автор уделяет ей очень много внимания, не забывая, конечно, провести параллель между общинным бытом и коммунистическими идеями. Русским вообще свойственны консерватизм и осторожность – таково бремя жизни в суровом климате, с непростой историей, да еще и со скептическим отношением к жизни (Pp. 40-42). Кстати, раздел о пессимизме почему-то сводится к сравнительному анализу гороскопов и рассуждению о словах “страх” и “нормально”. Вывод в этой главе более оптимистичен: нельзя отказывать русским, пережившим многие тяжелейшие исторические испытания, в духовной силе.
Говоря о национальной склонности к крайностям и противоречиям в поведении, автор, однако, ничего не говорит о причинах возникновения данной особенности, ограничиваясь “глубокой” мыслью о том, что русских вечно бросает в крайности. Сложное и неблагодарное дело определения свойств русской души автор сводит к постулированию принципов господства чувств над разумом, восприимчивости к чувствам других людей, храбрости, а также моральной стойкости и добродетелям аграрного общества (Pp. 47-51).
Один из разделов посвящен такому феномену русской жизни, как гигантомания, и ее проявлениям в виде, например, нестреляющей Царь-пушки, статуи “Родины-матери” на Мамаевом кургане, очередей в “Макдональдс” и огромной российской армии. Причины данного феномена автор видит в размерах страны. Гигантомания нередко приводит к нефункциональным результатам. Поэтому Ричмонд задается несколько нетрадиционным вопросом: неужели современные экономические реформы – это просто последний пример масштабности русского мышления? (Pp. 52-54). Вопреки неоднократно высказываемому мнению о свойственном России консерватизме, исследователь говорит о том, что терпение русских иногда дает трещину. И тогда начинается бунт, отражающий нестабильность и несправедливость устройства русского общества (Pp. 63-65).
Несмотря на все усилия большевиков по переустройству мира и человека, они сохранили свойственные царизму централизацию управления, господство силы над законом, государственную идеологию, определяющую нормы социального поведения, примат общины над личностью, огромную роль спецслужб и пр. Противоречия современной же России коренятся, по мнению Ричмонда, в том, что она находится не только между Европой и Азией, но и между индустриальными странами (с их промышленностью, наукой, ВПК, образованными слоями общества) и третьим миром (с его бедностью, низким уровнем производства и пр.).
Рассуждения Ричмонда о коррупции и мафии в России довольно банальны. Есть, правда, оригинальные моменты: оказывается, корни русской мафии следует искать не в Италии, а в советской системе. Мафия – это продукт союза между преступностью и бывшими коммунистами-номенклатурщиками и КГБ (P. 83). Еще одна особенность российского общества (в сравнении с американским) – отсутствие правовой культуры и едва заметное присутствие юристов на политической арене. Хотя исторически и западное, и русское право основаны на римском, отличия между ними объясняются в книге влиянием Византии и православия. Автор приходит к парадоксальному выводу: проблема России в том, что в ней слишком много законов, регулирующих все аспекты жизни (P. 94).
Отдельная глава посвящена особенностям культуры общения в России. Похоже, она основана исключительно на собственном опыте автора, и поэтому не отличается объективностью. Российские города переполнены людьми, считает Ричмонд, однако большинство их жителей – горожане только в первом, втором или третьем поколении, сохранившими многие крестьянские привычки. Русские живут двумя жизнями: одной дома, другой – за его пределами. Дома они такие, какие они есть. В книге описываются особенности русского гостеприимства (традиция приносить с собой подарки и сидеть на кухне, обсуждать семейные дела и просматривать фотографии). Выясняется, что иностранец должен быть готов к русскому чаепитию с самоваром и подстаканниками (P. 121). Ему же адресуются рекомендации по произнесению тостов (Pp. 121-123). Одна из особенностей русской жизни – “vranyo”. Русские лгут часто, а потому вранье не воспринимается как бесчестие. По мнению автора, это слово не имеет английского эквивалента (P. 128). Думается, автор усложняет ситуацию, пытаясь создать некий “национальный колорит” из ничего.
В повседневной жизни русских, по Ричмонду, существует множество предписаний. Поведение, нарушающее эти негласные правила, определяется словом “некультурно”. Автора удивляет запрет на прием пищи в определенных ситуациях, или на жевание резинки в школьном классе. Поразило его и требование надевать вечернее платье при посещении театра или оперы. Жители США получают, в частности, наставление: в театре, проходя к своему месту, следует поворачиваться лицом к сидящим, иначе русские вас не поймут (Pp. 132-133).
В заключительной части главы констатируется, что, несмотря на все различия между русскими и американцами, несмотря на периоды охлаждения отношений между государствами, на личном уровне русские тепло относятся к американцам. Так что проблем в общении не возникает, особенно если оно идет за кухонным столом.
Размышления об истории России, подытоживает Ричмонд, всегда будут упираться в дискуссии о степени ее уникальности. В любом случае особое значение имеет влияние долговременных факторов, которые сформировали ее как страну: географического положения, истории, религии, культуры, форм управления. Россия является чем-то уникальным, не Европой и не Азией. Она всегда останется не похожей на США.
Отличительная черта книги – активное использование русских, в том числе жаргонных слов без перевода, таких, например, как “blat” и пр. Иногда автор чересчур увлекается этой экзотикой – например, слово “протокол” преподносится как не имеющее адекватного английского эквивалента (P. 160). На самом же деле, английское “protocol” соответствует значениям русского “протокол”, указанным как в рецензируемой книге, так и в основных толковых словарях.^[1] Ричмонд очень широко применяет передачу русских слов в транслитерации – вероятно, как для большей выразительности, так и в тех случаях, когда он не может найти точного эквивалента в английском. Однако принцип транслитерации не всегда ясен. Например, в слове kupyechestvo (P. 37) русское “е” передается по-разному; ср. nyet (Pp. 1, 141), nyekulturno (Pp. 132, 133), но: nomenklatura (Pp. 76, 177), spekulatsiya (P. 40). Подобное внимание к проблемам транслитерации и перевода может показаться неуместным применительно к книге, не являющейся, собственно научным сочинением. Однако именно эта невнимательность автора к “мелочам” может многое сказать о характере рецензируемой книги.
Еще одна особенность издания – обилие цитат из произведений различных авторов, русских и зарубежных. Они используются как эпиграфы или внутритекстовые вставки (“Послесловие” вообще целиком состоит из цитат) и демонстрируют не только знание русской литературы и даже анекдотов, но иногда, к сожалению, и недостаточное владение предметом. В частности, среди эпиграфов обнаруживаются следующие: “Russian proverbs”: “If men could foresee the future, they would still behave as they do now” (P. 69) и “If all laws perished, the people would live in truth and justice” (P. 87). Не вполне понятно, что за “русские пословицы” имел в виду автор, но, похоже, отыскать их в собраниях российских пословиц и поговорок будет непросто.
Приведем еще один пример, когда приведенное автором наблюдение, кажущееся, на первый взгляд, обоснованным, является в действительности следствием элементарного незнания. Рассуждая о русском менталитете, автор указывает на следующую особенность русского языка: слово “mir” имеет в нем три значения: “сельская община”, “вселенная”, “не война”. Это наблюдение Ричмонд делает, исходя из представления об огромной роли крестьянской общины в жизни российского общества и ее перманентном влиянии на уклад жизни в России (P. 15f). Однако это не совсем так. В русском языке до революции эти три понятия определялись различными словами: первое и второе – “мiръ”, третье – “миръ”.^[2] И только большевистская реформа орфографии 1918 г. сделала из двух слов одно, наделив его тремя значениями.^[3]
Итак, книга Ричмонда – это, конечно, не научное исследование, а сочинение журналиста, открывающего для себя и своих читателей неизвестную страну и культуру. Тем она и интересна. Эрудиция автора и его стремление разбавлять факты историями из личного опыта делают чтение весьма занимательным. Здесь Ричмонд может рассказать русским об американцах больше, чем американцам о русских. В использованном автором методе познания культуры через сравнение, словно в зеркале, отражаются американские привычки, обычаи и мировосприятие. И если автора многое удивляет в поведении русских, то нас должно бы удивить именно то, что это его удивляет. Думается, книга заслуживает издания в русском переводе хотя бы для того, чтобы у россиян была возможность взглянуть на себя со стороны, и в очередной раз посмотреть на американцев и, в особенности, на то, какими они сами себе кажутся.
Следует отметить доброжелательное отношение американского автора к России и ее жителям. Однако он, похоже, не избежал влияния традиционного западного представления о России и связанной с ней мифологии и символики. При ближайшем рассмотрении оказывается, что общего между нашими народами гораздо больше, чем кажется Ричмонду. Парадоксальность его подхода очевидна: говоря о преодолимости этих различий, он, тем не менее, не упускает возможности подчеркнуть их.