Книги Дэвида Хоффмана и Юкки Гронова идеально дополняют друг друга: обе посвящены переменам, происходившим в советской идеологии и общественных ценностях в середине 1930-х гг. Однако авторы монографий анализируют эти трансформации по-разному. У Хоффмана перемены в советском культурном ландшафте изображены широкими мазками. Он не только старается охватить все сферы общественной жизни, но и рассматривает большой период от революции до начала Великой Отечественной войны, а также проводит параллели со сходными процессами, которые имели место в европейских странах. Гронов же избрал микроисторический подход. Он сосредоточил свое основное внимание на периоде 1933-1937 гг. и, в частности, на появлении новых потребительских товаров, которые стали символами “сталинского изобилия”.
Изменения в культурной атмосфере середины 1930-х гг. были замечены еще современниками. Откат от революционного радикализма предыдущего десятилетия выражался в новом отношении к семье и школе, абортам и гомосексуализму, царскому прошлому и литературной классике, стилю одежды и нормам поведения. Лев Троцкий заклеймил, как известно, этот поворот к консерватизму и благопристойности как советский Термидор – предательство сталинской бюрократией революционных идеалов. Другой современный комментатор, американский социолог русского происхождения Николай Тимашев, интерпретировал эти изменения как “великое отступление” от коммунизма назад, к традиционным русским ценностям. Позднейшие западные исследователи шли по тому же пути. Большинство из них усматривало в сталинских культурных трансформациях отступление от революционного радикализма или даже от социализма как такового. Социальную же подоплеку этих процессов находили в неформальном соглашении между властями и “новым средним классом”.
Хоффман, однако, исходит из того, что сталинизм не имел ничего общего с отказом от социалистических идеалов. Сталинский режим никогда не отказывался от таких основополагающих социалистических проектов как создание нового общества и советского человека. По всей видимости, к середине 1930-х гг. изменились лишь средства достижения этих целей: партийное руководство возродило традиционные общественные структуры и ценности в обновленной форме как наиболее эффективные инструменты государственного контроля (Hoffmann, P. 9). Хоффман считает, что советский эксперимент с самого начала был не отрицанием западной модели современного общественного развития (так приходится переводить удобный английский термин “modernity”), а ее составной частью. Вовлечение масс в политику и стремление правительства к рациональному управлению обществом было присуще социалистической системе в той же мере, что и другим наследникам идей Просвещения. Эффективность, гигиена, трезвый образ жизни и культурные блага были в списке общественных ценностей как социализма, так и капитализма. Несмотря на коллективистский пафос, советская массовая культура была лишь вариантом массовой культуры современности.
Хоффман практически не уделяет внимания культуре в ее узком значении (литература и искусство). Понимание этого термина в его работе ближе к более широкому значению, которым оперирует современная антропология: культура как образ жизни, общественные ценности и мировоззренческие ориентации. Первая глава книги, например, посвящена усилиям советского государства по приучению масс к порядку и гигиене. Понятие “культурности”, рано вошедшее в большевистский лексикон, подразумевало воспитание новой личности, являвшееся частью процесса общественных преобразований. Личная гигиена и чистая одежда отвечали не только эстетическим, но и экономическим требованиям советского государства; проблемы гигиены, труда и трезвости в повседневной жизни были тесно взаимосвязаны. В 1920-е гг. идеологи осуждали пьянство, игру в карты, бильярд и танцы как упадническое времяпровождение. Сознательные советские люди должны были предаваться “культурному отдыху”, который мог включать занятия физкультурой, просмотр фильмов и пьес, участие в различных кружках и т.п.
Как показано во второй главе, в начале 1920-х гг. партия установила контроль над моральным обликом своих членов, которые должны были служить примером остальному населению. Несмотря на то, что “моральный кодекс строителя коммунизма” был, как известно, принят намного позже, неписаный свод поведенческих норм установился еще в довоенный период. За его соблюдением следили комиссии партийного контроля, а “Большой Террор” конца 1930-х гг. свидетельствовал о том, что партийные идеологи связывали моральное разложение с политической неблагонадежностью. Обвинения в пьянстве, разврате и взяточничестве часто использовались для дополнительной компрометации членов партии, которые арестовывались как “троцкисты”, “шпионы” и “вредители” (Hoffmann, P. 76).
Последние три главы книги Хоффмана посвящены собственно реформам середины 1930-х гг. С наибольшей контрастностью они проявились в государственной политике по отношению к семье. В первые годы революции семья представлялась буржуазным общественным институтом, освящавшим порабощение женщины. Раннее советское законодательство облегчило развод и узаконило аборты, но в 1930-е гг. советское правительство ударилось в противоположную крайность. Было ли это возвратом к традиционным ценностям? Хоффман считает, что сталинское руководство не восстановило традиционную патриархальную семью, а использовало эту форму общественной организации для достижения своих политических целей: укрепления дисциплины, более полной идеологической индоктринации и увеличения рождаемости. По сути, подобное возрождение авторитета семьи происходило и в других странах. Из бастиона, защищавшего частную жизнь от вторжения государственной власти, семья превращалась в первичную ячейку политического воспитания и общественной мобилизации.
После продолжительной пропаганды революционного аскетизма, в середине 1930-х гг. Сталин сменил курс и призвал к увеличению объемов производства потребительских товаров. Построенный в СССР социализм – несмотря на то, что партия считала законченной только конструкцию его “оснований” – уже представлялся обществом, в котором воцарились бы изобилие и счастье. Хоффман справедливо отмечает, что это определенно совпадало с пожеланиями населения, но проблема была в несоответствии реальности мечтам. Элита сталинского общества могла наслаждаться социалистическим изобилием, в то время как газетная реклама предметов роскоши только раздражала массы (Hoffmann, P. 131). Как увидим ниже, Гронов интерпретирует “сталинское изобилие” по-другому.
Наконец, Хоффман показывает, что зрелый сталинизм был периодом подчеркнутого социального единства. После вступления в силу Конституции 1936 г., деление советского общества на классы утратило прежнее идеологическое значение. Культ личности Сталина стал важнейшим объединяющим элементом официального дискурса. Реабилитация русской литературной классики и национальных героев обеспечила национальное единство, хотя другие республики чествовали своих собственных исторических лидеров и великих писателей – разумеется, если те были друзьями России. Как и в нацистской Германии, в СССР фольклор стал орудием политической мобилизации.
Если цели и методы сталинского руководства имели так много общего с современными социальными процессами в других странах, каковы же были отличительные черты советской социальной инженерии 1930-х годов? Хоффман указывает, прежде всего, на идеологию коллективизма и на насильственные методы достижения социального единства. Его теория позволяет также по-новому взглянуть на послевоенный кризис советской системы. Если Советский Союз являл собой один из проектов, нацеленных на воплощение идеала рационального государственного устройства, экономического контроля и социальной защиты, то весьма закономерным выглядит то, что СССР распался именно в эпоху, когда западные государства отказались от активного вмешательства в эти сферы, то есть в эпоху Тэтчер и Рейгана (Hoffmann, P. 188).
Единственным недостатком книги Хоффмана представляется то, что ее содержание не вполне соответствует названию. “Общественные ценности сталинизма” менялись и во время войны, и после нее. Однако последние двенадцать лет сталинского режима находятся вне поля зрения автора. В результате читатель не имеет возможности узнать о таких чертах культуры позднего сталинизма, как, например, антисемитизм и антиамериканизм. В то же время, первые главы книги анализируют, в основном, общественные процессы 1920-х гг., не имеющие непосредственного отношения к становлению сталинизма как культурной системы.
Книга Юкки Гронова, напротив, отличается четким хронологическим фокусом на событиях 1930-х гг. Гронов не претендует на объяснение глобальных процессов. Главное достоинство его анализа – в умении использовать незначительные детали для нового освещения социальных перемен сталинского времени. Он сосредоточил свое внимание на переменах, произошедших в отношении государства к потребителю в годы, когда советское руководство сознательно начало массовое производство товаров, которые раньше считались “предметами роскоши”. Тезис Гронова состоит в том, что шампанское, черная икра, шоколадные конфеты, духи и патефоны были превращены в символы благополучия вне зависимости от того, действительно ли большинство советских семей пользовались ими. Они были символами грядущего изобилия (Gronow, Pp. 9, 14-15).
Впрочем, Гронов показывает, что в конце 1930-х гг., когда советские заводы уже производили миллионы патефонов и бутылок шампанского, эти символы лучшей жизни действительно превращаются в товары широкого потребления, но не теряют при этом своей символической функции. Например, правительство никогда не обращало такого же внимания на производство пива (будничного напитка без ауры аристократизма), как на производство шампанского, хороших вин и коньяков (Gronow, С. 30). Ведь бывшие “предметы роскоши” на полках советских магазинов подчеркивали, что при социализме все советские люди живут – или скоро будут жить – как раньше жили аристократы и богачи.
Пропагандистский эффект появления новых советских потребительских товаров усиливался тем, что их производила эффективная и механизированная советская промышленность. На смену мороженому, делавшемуся вручную на маленьких предприятиях, пришло мороженое из холодильных машин, первое поколение которых было закуплено в Америке. Во время визита в США в 1936 г. Анастас Микоян был восхищен массовым производством гамбургеров. Перед войной в Москве уже появились киоски, торгующие гамбургерами, но эта традиция не успела привиться.
Поскольку “сталинское изобилие” было новым феноменом, органы НКВД не вполне сориентировались, в чем именно следовало обвинять “врагов народа”, работавших в пищевой промышленности. В результате, одни оказались виновными в уничтожении ценных сортов винограда с целью сорвать массовое производство высококачественного шампанского (Gronow, Pp. 17-21). Другие, напротив, вредительски создавали хорошие рестораны, чтобы вызвать недовольство простых рабочих (Gronow, Pp. 111-113). Но главная опасность прошла мимо внимания доблестных чекистов: новые символы изобилия формировали нового советского потребителя, который теперь ожидал большего от государства и мог обидеться на советскую систему, если его чаяния не оправдывались (Gronow, P. 146).
К сожалению, в книге Гронова не поясняется, какие именно трансформации в природе сталинизма вызвали появление “символов изобилия”. Ее автор утверждает, что с середины 1930-х гг. государство “использовало не только кнут, но и пряник” (Gronow, P. 5), но не указывает на причины этого. Мы узнаем, что тема “изобилия” муссировалась в советской печати во время обсуждения Конституции 1936 г. и перед выборами 1937 г. (Gronow, P. 2); однако остается неясным, почему она попала в фокус политической пропаганды. В книге также утверждается, что производство качественных потребительских товаров в Советском Союзе могло бы служить еще одним доказательством его выдающейся роли в мире (Gronow, P. 3), но логическая связь в данном случае не вполне ясна. Сказывается то, что автор не соотносит изменения в потребительской сфере с современными им документами идеологического характера и политической риторикой. Например, заявления политического руководства о построении основ социализма в СССР могли находиться в прямой связи с переменами и в реальной, и в символической политике по отношению к рядовому потребителю.
В целом и Хоффман, и Гронов существенно расширяют наше представление о повседневной жизни и культурных ценностях сталинского времени. Несмотря на разницу в подходе и методологии, обе книги по-своему убедительны. Они, несомненно, произведут впечатление на специалистов-историков. Хотелось бы надеяться, что со временем обе монографии появятся и в русском переводе.