С момента своего образования в 1991 г. Российская Федерация официально не ведет войн на своей территории. Тем не менее, на протяжении десяти лет российская армия ежегодно несет реальные людские потери, усмиряя и наводя порядок в “мятежном субъекте Российской Федерации” – непризнанной республике Ичкерия. Действия российских властей не остаются незамеченными: на международной арене Россия регулярно подвергается жесткой критике со стороны Европейского союза и США. В хронологии российско-чеченского конфликта конца XX в. выделяются два этапа: первая чеченская война началась в 1994 г. и завершилась в 1996 г. подписанием Хасавюртского мирного соглашения. Вторая чеченская война разразилась накануне выборов нового президента РФ и, по общему мнению экспертов, явилась ответом властей на теракты в столице, повлекшие гибель сотен людей в результате взрывов жилых домов.
Отечественная историография истории российско-чеченского конфликта, официально именуемого властями “контртеррористической операцией по наведению порядка в субъекте РФ”, весьма обширна и в тематическом, и жанровом отношении. Это – и монументальные труды, написанные по государственному заказу,^[1] а потому касающиеся описания и анализа лишь одной из сторон реальности, и журналистская публицистика,^[2] неподцензурно освещающая войну, и мемуары самих участников военных действий.^[3] Однако ни одна из известных работ не содержит целостного взгляда на проблематику и содержание конфликта. В этом массиве литературы анализируется несколько пластов реальности, зачастую репрезентативно противоречащих друг другу. Журналисты пишут о чудовищных буднях войны, военные – о героическом и отважном подавлении сопротивления мятежной республики, сами сепаратисты^[4] – о продажности российского руководства, спровоцировавшего начало военного конфликта. Отсутствие взвешенного и объективного нарратива объясняется тем, что все авторы, так или иначе, вовлечены в дискурс войны и транслируют свое видение происходящего в зависимости, главным образом, от места, которое они занимают в иерархии войны. Следствием этого обстоятельства является наблюдаемая ангажированность многих свидетельств.
Очевидным препятствием в осмыслении противостояния и создании историографии качественно иного уровня, отличающейся более объективным подходом к предмету исследования, является наличие “белых пятен” в истории конфликта. Отсутствие информации или же ее частичное засекречивание властью сделало невозможным даже составление целостного фактологического ряда, что крайне затрудняет реконструкцию событий.
Более существенная проблема, однако, обусловлена принципиальной неизменной позицией власти, монополизировавшей все легальные подступы к возможному диалогу, необходимому для решения этой проблемы, лежащей в основании внутренней политики РФ и во многом определяющей стратегию ее внешней политики. До сих пор официально не признавая войны, власть сводит на нет попытки серьезного изучения проблемы. По ее мнению, изучать, собственно, нечего – предмет академического исследования отсутствует, есть только информационные сводки об уничтожении “боевиков”, питающихся за счет средств “международного терроризма”.
В подобных условиях российский ученый, который публично осмелился бы заняться этим вопросом, попал бы в крайне неловкое положение, подставив под удар и свою научную карьеру, и репутацию. Ни то, ни другое не грозило известному американскому советологу, профессору Йельского университета Джону Данлопу, автору нескольких монографий, посвященных идеологии национализма в бывшем СССР.^[5] Его работа “Россия и Чечня: история противоборства” – первая часть двухтомного исследования о “чеченской войне”. В отличие от российской историографии российско-чеченского конфликта 1990-х гг., носящей по большей части публицистический характер, на западе тема противостояния царской России и Чечни,^[6] советской власти и горцев,^[7] современной России и чеченских сепаратистов^[8] достаточно хорошо исследована. В отечественном кавказоведении тема взаимоотношений имперских властей и Чечни также нашла свое отражение.^[9] Однако изучение политики советского руководства пока ограничено исследованиями о депортации чеченцев^[10] и анализом архивных материалов, ставших доступными для изучения совсем недавно.^[11]
Данлоп, эксперт Гуверовского института, выступает категорически против официальной позиции российской власти, отказывающейся называть десятилетнее кровавое противостояние на Кавказе войной. Это свидетельствует о том, что авторитетный историк, свободный от навязываемых россиянам стереотипов, которому бесконечно чужд опыт советской научной школы жизни, вынуждающей ученых в своих трудах то и дело прибегать к эзопову языку, решительно противостоит стремлению расценивать конфликт на Кавказе как “антитеррористическую профилактику”. В предисловии Данлоп справедливо замечает, что данная книга – первая попытка научного исследования причин и факторов, приведших к войне. Главной задачей для автора явилась как можно более полная реконструкция хода первой чеченской войны и предшествующих ей событий, а также привлечение к исследованию всех доступных источников, вне зависимости от их идеологической направленности.
Построенное в соответствии с хронологическом принципом исследование прослеживает события от IV в. н.э., времени появления на Северном Кавказе далеких предков современных чеченцев, до конца 1994 г., когда Российская Федерация начала неминуемо сползать к военному конфликту. Источниковой базой в данном случае послужили многочисленные интервью участников конфликта, их воспоминания и мемуары, открытые для изучения архивные фонды и даже документы, предоставленные Бюро разведки и исследований Госдепартамента США, в частности, две карты, созданные американскими военными. В целом же, стремление ученого “отобрать и рассмотреть как можно более широкий круг источников, касающихся событий и политических решений, приведших к войне”, достойно высокой оценки. Хотя, как признается сам Данлоп, документы, отражающие точку зрения приверженцев отделения Чечни от России, в большинстве своем были ему недоступны. А вот текстов, выражающих официальную позицию российской власти, было более чем достаточно. Однако это, по его мнению, не повлияло на качество исследования.
В первой главе книги Данлоп рассказывает о предках современных чеченцах, об исламизации Кавказа в VIII в. и о постепенном перемещении населения кавказских гор в долины. Начало летописи столкновений русских с чеченцами следует увязывать с активной миграцией казаков в этот регион, совпадающей по времени с передвижением чеченских племен. Обращаясь к внешней политике России на Северном Кавказе в XVI – XVII вв., Данлоп описывает первый этап последовательного проникновения русских в регион, важный для России как в стратегическом, так и в торговом плане. Упоминанием о приехавших в 1559 г. в Москву посланниках из Адыгеи, страны на западе Северо-Кавказского региона, и их просьбе к властям прислать к ним православных священников, Данлоп дает понять, что культурная экспансия и миссионерская деятельность являлись нереализованным, но необходимым и тактически оправданным приемом в деле завоевания Кавказа.
Центральное место в завоевании царской Россией Кавказа Данлоп отводит генералу А. П. Ермолову. Расчетливый, жесткий и безудержно жестокий по отношению к малым народам Кавказа, именно он первым в истории разработал депортационную политику, ссылая плененных чеченцев в Сибирь. Другой формой подавления сопротивления свободолюбивых кавказцев явилась военная и экономическая блокада посредством строительства укрепительных линий с опорными пунктами-крепостями. Впоследствии власти копировали политику Ермолова, но достигнуть сходной степени жестокости и ярости по отношению к непокорным народам удалось лишь Сталину и его аппарату, искорежившему жизни нескольких поколений кавказских народов. В этой главе Данлоп развивает довольно простую и вполне понятную с точки зрения христианской этики мысль: беспощадная политика угнетения и подавления кавказских народов, во-первых, сплотила их, превратив в единый мощный кулак; во-вторых, чрезвычайно озлобила на генетическом уровне. Присущий кавказцам дух фанатизма и независимости укрепился настолько, что каждый новый имперский натиск вызывал только большую силу ответного сопротивления.
Фактически, при Ермолове конфликт на Кавказе приобрел необратимый характер. Возможными его решениями становились или применение еще большей силы и жестокости (что и происходило), или беспрецедентные уступки с сильной стороны, которой, безусловно, всегда являлась Россия (этот вариант никогда не реализовался до конца). Такие возможности периодически возникали, каждый раз выходя на новый уровень. Имам Шамиль, самый выдающийся политический и военный вождь Кавказа, пытался договориться с русскими и даже соглашался на подчинение Чечни России, собирался прекратить набеги на предгорные земли, занимаемые казаками. Но на все это он был готов лишь при условии, что русские согласятся на введение шариата на Северном Кавказе. Генерал Г. В. Розен, в ту пору командующий Кавказским корпусом, не поверил Шамилю, потребовав от него безоговорочной капитуляции. “Мы никогда не имели на Кавказе более грозного и опасного врага, чем Шамиль”,^[12] – писал российский генерал Е. А. Головин в 1841 г.
В XIX в. главным источником напряжения между Россией и Кавказом был земельный вопрос: сотни тысяч гектаров плодородных угодий царская власть отдала казакам, что не могло не возмутить малоземельных горцев, чья численность была в несколько раз больше численности казаков. Еще одна несправедливость по отношению к горцам была заложена в особенностях судебной системы: если судили русского или казака, то он передавался в руки гражданской администрации. Чеченцев же судили только военные власти, часто вынося смертные приговоры.
Во второй главе (“Советский геноцид”) Данлоп развивает тезис о том, что со времен генерала Ермолова политика России на Кавказе изменялась только в одну сторону – в сторону ужесточения. Никаких принципиально новых стратегий в подавлении и присоединении мятежного региона не использовалось. Недостатки и ущербность российской политики в Чечне он усматривает в отсутствии желания искать приемлемые формы компромисса, шансы на достижение которого каждый раз упускали именно российские власти, отказываясь идти на уступки для справедливой организации соседства и, тем самым, стимулируя эскалацию насилия.
Анализируя преемственность в имперской и советской политики, Данлоп выделяет несколько ключевых моментов в тактике русификации региона, последовавшей за подавлением, а затем разоружением населения: создание внутри национальной общности небольшого числа лояльных режиму групп путем побуждения малых народностей к ассимиляции; отлучение горцев от арабского языка путем конструирования для всех северокавказских языков алфавитов на латинице; беспрерывное изменение границ автономных областей и республик с целью снизить вес чеченского и ингушского населения во вновь образованной в 1936 г. Чечено-Ингушской АССР в составе Российской Федерации. В результате, отмечает Данлоп, были подготовлены условия для пробуждения националистических чувств среди народностей Северного Кавказа, у которых до 1930 г. не было артикулированного развитого национального самосознания. Советская власть стала преемницей царского режима на практике и на словах. Партийное руководство в восстановленной республике подчеркивало “положительный эффект” наследия имперской политики на Кавказе и превозносило “подвиги” генерала Ермолова. Но, как и в XIX в., дискриминационная политика советских властей привела к результатам, прямо противоположным ожидаемым. Таким образом, заключает Данлоп, к концу 1980-х гг. чеченцы имели внушительный список обид и претензий к властям.
В главе “Зарождение ‘чеченской революции’” рассматриваются взаимосвязанные экономические, социальные и демографические процессы, способствовавшие “чеченской революции” 1990-1991 гг. и стремительному восхождению генерала Дж. Дудаева к власти. В результате разделения экономики на два сектора – “русский” (нефтедобывающая промышленность и машиностроение) и “национальный” (мелкотоварное сельское хозяйство и отхожие промыслы) – в промышленности Чечено-Ингушетии образовался острый дефицит рабочей силы. Сельское хозяйство республики, напротив, получало ее в таком избытке, что не могло трудоустроить всех. Повышение рождаемости, рост безработицы, крайне низкое социальное обеспечение и, как следствие, высокая смертность, озлобляли и криминализировали общество. Совокупность этих и других факторов, по мнению Данлопа, и явилась взрывоопасной смесью, приведшей к “чеченской революции”. Он отмечает, что в событиях 1991 г. явно прослеживаются “элементы социальной революции”, опровергая, тем самым, мысль некоторых российских экспертов, что никакого “чеченского движения” не существовало, власть, мол, узурпировал Дудаев, которого поддержали местные могущественные дельцы нефтяной отрасли, так как им была экономически выгодна независимость от России. Ключевой тезис главы состоит в том, что бурлящая Чечня стала оружием, которое Б. Ельцин использовал против М. Горбачева и коммунистической власти. Однако, выполнив свою роль, Дудаев захотел большего – реальной независимости Чечни. Данлоп подробно исследует сюжет, связанный с вооружением Дудаева и его войск, которое произошло при прямом участии тогдашнего министра обороны России, генерала П. Грачева, который “поделился” оружием с бывшим коллегой в обмен на гарантии безопасности для процесса свертывания российского вооруженного присутствия в Чечне.
Четвертая глава исследования “Дудаев у власти. 1992-1994” посвящена анализу внутренней политики Дудаева. Данлоп делает неутешительный вывод – экономические планы Дудаева были утопичны и нереализуемы, упадок промышленного и сельского производства оказался неизбежен. Чудовищная коррупция чеченских руководителей и попустительство со стороны Дудаева, больше занятого борьбой с Россией, чем наведением порядка в регионе, усугубляли положение внутри республики. Данлоп, кажется, убежден в том, что коррупция в Чечне подпитывалась продажностью московских чиновников, чьими “младшими” партнерами в широкомасштабным коммерческих операциях, в том числе и с нефтью, были чеченские руководители.
В заключительной главе (“Конфронтация России с сепаратистской Чечней. 1992-1994”) восстанавливается ход событий того периода и описываются постоянные попытки налаживания переговорного процесса, каждый раз срывавшиеся по вине обеих сторон. Данлоп ссылается в основном на расследования военных журналистов П. Фельгенгауэра и М. Эйсмонт и отмечает, что в этот период российское руководство, в частности, президент Ельцин, несколько раз нарушало Конституцию, издавая секретные указы о силовых акциях против Чечни. Так началась полномасштабная война.
Ценность исследования американского ученого состоит в стремлении к беспристрастности и кропотливом изучении всех доступных документов, имеющих отношение к российско-чеченскому конфликту. Работа Данлопа является своеобразным “мозаичным зеркалом”: собрав воедино фрагменты информации, он сделал как можно более полный обзор событий недавнего прошлого, отказавшись при этом от жестких обобщений, которые, тем не менее, сами напрашиваются при прочтении книги.
Однако нельзя не заметить, что Данлоп не разделяет мнение некоторых российских экспертов и политиков о неизбежности войны между Чечней и Россией, ответственность за которую автор книги возлагает на Россию как на более сильную сторону, способную стабилизировать обстановку и не допустить кровопролитие. Очевидно, многое объясняется в данном случае тем, что Россия выбрала в 1990-х гг. ту же самую стратегию, которую использовала и при царской власти, и при советской.