В своей недавней монографии “Сталинская империя памяти: российско-украинские отношения в советском историческом воображении” С. Екельчик указал на необходимость изучения украино-российских литературных контактов в рамках исследования феноменов национализма и имперской памяти.^[1] В этом контексте он ссылается, в частности, на работу канадского историка М. Шкандрия “Россия и Украина. Литература и дискурс империи от времени Наполеона до постколониальной эпохи”.^[2]
В отличие от Екельчика, Шкандрий – фигура, менее известная отечественным исследователям имперской истории. Будучи специалистом-культурологом, он является профессором и главой факультета немецких и славянских исследований Университета Манитобы. Ему принадлежит ряд работ по истории украинской литературы и искусства,^[3] в частности книга “Модернисты, марксисты и нация: украинская литературная дискуссия 1920-х годов”.^[4] Под его редакцией вышел в свет англоязычный сборник трудов “Мыкола Хвылёвый. Культурный ренессанс в Украине. Памфлеты” (1986). В 2004 году на украинский язык была переведена одна из последних его работ, изданная на английском языке в 2002 году.
Украинский вариант книги – претендующее на фундаментальность пятисотстраничное издание, посвященное проблемам истории украино-российских отношений. В работе комплексно рассматриваются одновременно несколько взаимосвязанных тем: формирование национального дискурса, конструирование украинской национальной идентичности в контексте имперской истории, а также реакция на эти процессы в русской литературе. Интересен и методологический подход автора: Шкандрий пытается взглянуть на украино-российские культурные отношения сквозь призму постоколониальных теорий, что, кстати, отмечается и украинскими рецензентами.^[5]
Украинские образы в русской литературе начали активно продуцироваться вскоре после инкорпорации украинских территорий в состав Российской империи. Шкандрий считает, что дискурс восприятия Украины в России изначально формировался как имперский, а российские писатели конструировали образ Украины с помощью национально окрашенных нарративов. Согласно его концепции, Украину и Россию отличало в культурной сфере своеобразное “анархическое приграничье” Украины, где во многом условно пролегали границы между польской и российской культурами (С. 28-31). Здесь Шкандрий неоднократно подчеркивает, что русские писатели и мыслители боялись культурного отдаления украинцев от русских, поскольку видели в нем опасность для единства империи – “распад российско-украинской связи всегда угрожал имперской идентичности самой России” (С. 34-37).
Анализируя восприятие Украины в российской литературе первой половины XIX столетия, автор книги предполагает, что знаменитая концепция народности 1830-х гг. предшествовала появлению новой литературы, которая имела отчетливо имперский характер, проявлявшийся в восприятии Украины как части России, а не как “чужой” территории. Это, по мнению Шкандрия, послужило основой для конструирования новой общности – “органической российской нации”, в составе которой нерусские народы являлись неотъемлемой частью империи. Шкандрий, впрочем, не упоминает о важных особенностях имперского этнополитического проекта и не пишет о том, насколько статус жителей Украины, низведенной до статуса Малороссии (С. 37-39), отличался в империи от статуса “инородцев”. Избегая подобных вопросов, автор уводит мысль в плоскость иной проблемы. Так, упоминая о связи приграничных дискурсов с идентичностью, он высказывает мысль о том, что завоевание Кавказа укрепило имперский характер литературы (посредством интеграции нерусских образов в русские), основы которого были заложены при формировании образа Украины. В данном случае Шкандрий развивает уже известное утверждение С. Лэйтон о характерной для российской литературы “мифологии империализма”.^[6] Он не утруждает себя лингвистическим анализом творчества писателей, а рассматривает его скорее как обычный историк национализма. Так, говоря об истоках националистических мотивов в произведениях М. Лермонтова, автор книги указывает на соприкосновение поэта с имперской политикой присоединения новых территорий на Кавказе. В литературных работах Лермонтова Тамань, по словам Шкандрия, олицетворяет колонизированную Украину, своеобразную границу формирования идентичностей. Правда, он высказывает спорное предположение уже об “украинском языке” героев “Тамани”, не цитируя источника (С. 85, 100-103).
Процесс “открытия” Украины был сложен для российских авторов. Они долгое время не видели в ней регион с собственной региональной идентичностью, предпочитая мыслить о нем в имперских категориях “польской чуждости” и отсталого крестьянского, но все-таки русского края. Другой аспект процесса “открытия” Украины сводился к попыткам вписать украинскую историю в историю России: “Российская историческая литература начала XIX века, – пишет Шкандрий, – ощутила потребность втянуть Украину в рамки своего имперского нарратива” (С. 149). Он признается, что свой вклад в эту интеграцию внесли украинские (по происхождению и только частично по языку, – отметим, что украинский еще не стал основным языком их творчества) авторы (О. Сомов, Е. Гребинка), пытавшиеся локализовать “украинскую историческую идентичность в границах российского имперского воображения”. Культура России первой половины XIX века в связи с этим определяется Шкандрием как украинофильская в ее интересе к украинскому колориту, который, впрочем, не перерастал в представление об Украине как о самостоятельной культурно-политической категории (С. 207). В дальнейшем в книге анализируется именно эта последующая трансформация, вызывавшая такое неприятие со стороны русских писателей.
Действительно, многих украинских авторов XIX века нельзя определить однозначно как украинских, так как многие отличались лояльностью империи. Первый в ряду писателей, чье творчество представлено в контексте антиколониального и антиимперского дискурса, – Г. Квитка-Основьяненко, самосознание которого было двойственно, так как вмещало имперскую лояльность и элементы формирующейся украинской идентичности. Вторая ключевая фигура в незамысловатой схеме Шкандрия – Т. Шевченко, в мировоззрении которого было уже больше украинского, так как последний “отбрасывал имперскую парадигму завоеваний и ассимиляции, утверждая вместо нее контрнарратив, который легитимизировал национальную борьбу” (С. 219). Упомянут и еще один писатель – А. Свыдныцький. Признавая доминирование социального аспекта в его романе “Люборацьки”, Шкандрий все же указывает, что корректнее интерпретировать его именно в рамках дискурса восприятия денационализации как трагедии. Глава, посвященная творчеству этих писателей, парадоксально интересна возможностью проведения параллелей с литературоведческими проектами на Украине советского времени, например восьмитомной “Истории украинской литературы”,^[7] в которой были представлены все упомянутые выше “прогрессивные украинские писатели”. На этом фоне выводы Шкандрия показательны, так как демонстрируют одновременное существование до 1991 года двух разных модусов описания украинской идентичности – национально ориентированного диаспорального и социально сконструированного советского.^[8]
Если первые главы книги посвящены формированию украинского национального и российского имперского дискурсов в художественной литературе (начало XIX в.), то пятый – их столкновению. Во второй половине XIX в. интерес к Украине в русской литературе несколько уменьшился. До 1917 г. доминировал “государственный дискурс гегемонии”, отождествлявший Украину с Малороссией. Анализ взглядов российских политиков начала ХХ в. на “украинский вопрос” (П. Струве, П. Милюков, В. Шульгин) очень односторонен и поверхностен в книге Шкандрия, предпочитающего ограничиваться указанием на их “антиукраинский национализм” (С. 260-269). Гораздо больше внимания он уделяет национальному подъему в литературе начала прошлого столетия. Если советские историки считали, что развитие украинской культуры вело к появлению соцреализма и рабочего движения, а модернизм и национализм рассматривались как буржуазные декадентские отклонения, то Шкандрий мыслит от обратного: модернизм – закономерный результат национализации украинской культуры.
Именно этому “национальному нарративу модерна” (С. 380) уделено особое внимание. Анализируя модерн, Шкандрий связывает категории гендера и нации на примере творчества Л. Украинки (С. 311-315), что придает его выводам оригинальность и сближает их с идеями новейшей украинской историографии.^[9] В данном случае он работает в том же направлении, в каком предпочитают писать современные украинские исследователи Т. Гундорова и Я. Полищук.^[10] Модерновые литературные формы, по его мнению, сочетались с антиколониальным характером украинской литературы начала ХХ века. Прослеживая эволюцию украинского антиколониального модерна в советском дискурсе, Шкандрий отмечает, что украинский модернизм работал на консолидацию нации путем создания высокого искусства, которое служило “освободительной динамике” (С. 318-319).
Так, в 1920-е гг. советская власть фактически не контролировала в Украине развитие национального дискурса в культурной сфере. Шкандрий иллюстрирует свое утверждение примером М. Хвылёвого, который максимально стремился использовать возможности украинизации. Здесь, впрочем, он развивает идеи, высказанные в своих ранних исследовательских работах.^[11] Творчество писателей ХХ века (В. Домонтович, Е. Маланюк и В. Стус) анализируется сквозь призму противостояния украинской идентичности имперскому дискурсу, который олицетворял Советский Союз. Отметим только, что у читателя складывается впечатление, что Василь Стус вписывается в историю украинской литературы постольку, поскольку он принадлежит истории украинского национального движения. Интересно то, что Шкандрий, историк литературы, не уделяет особое внимание собственно литературным деталям. Стус превращается в монографии в соратника И. Дзюбы и критика П. Тычины как “поэт антиколониальный по необходимости и постколониальный по своим стремлениям” или более того – “антиколониальный писатель на грани перехода к постколониализму” (С. 380, 394).
Анализ “постколониальной перспективы” завершает книгу Шкандрия, хотя ссылок на дискуссии о советском колониализме в его работе вообще нет.^[12] В представлении автора рецензируемой книги современный литературный украинский дискурс постколониален уже в силу того, что в Украине в 1990-х гг. существовала тенденция “стряхнуть наследие колониальной зависимости”. Рассматривая очень бегло произведения Р. Иванычука, Е. Гуцала, Ю. Андруховыча (С. 395-400), Шкандрий указывает на то, что они создали “примеры антиколониального творчества”. Впрочем, автор делает оговорку, указывая, что постколониальный дискурс в Украине не националистичен. В данном случае Шкандрий не говорит ничего нового, а повторяет мнение М. Павлышына, считавшего, что интеллектуалы постколониального общества, “скорее, меняются местами с колонизаторами, чем стремятся к столкновению с ними” (С. 404).^[13]
В заключении, подводя итоги, Шкандрий отмечает, что существование империи отражалось в различных литературных жанрах. Империя породила разные колониальные и антиколониальные дискурсы в литературном (мифо)творчестве. При этом он фактически оставил на полях книги вопрос, к которому обратился позже в своем исследовании С. Екельчик. Речь идет о том, что колониальный и антиколониальный дискурсы сочетались в истории Украины, отражая как тенденции создания национальной идентичности и стремление к обретению национальной государственности, так и попытки вписать лояльные настроения в общегосударственный контекст существовавших политик.
С точки зрения диаспоральной украинской историографии, Шкандрий ничего нового не сказал, проанализировав тексты не как национальные литературные памятники, а как идеологические произведения, выражающие национальную идею. Даже выводы, сделанные в его работе, далеко не однозначны вследствие того, что монография базируется почти исключительно на исследованиях англо-американских историков. Библиография содержит очень мало ссылок не только на работы советских исследователей,^[14] но и на украинскую историческую классику. Шкандрий проигнорировал существование многотомной истории украинской литературы М. Грушевского, сославшись лишь на несколько его исторических работ. Восьмитомная история украинской литературы, изданная в УССР, также выпала из сферы внимания автора. Попытка компенсировать отсутствие этих работ ссылками на труды западных историков украинского происхождения^[15] выглядит не очень удачной, поскольку исключает из сферы исследования сюжеты, связанные с советским дискурсом национальной идентичности.
С другой стороны, книга именно этим и интересна, ведь это – диаспоральная историография в чистом виде, не отягощенная излишним цитированием историков-классиков и почти свободная от всего советского. Монографию Шкандрия можно сравнить с известной работой Ореста Субтельного “Украина. История”, являвшейся своеобразным учебником для студентов в начале 1990-х гг. на Украине. Авторы обеих работ избегают прямого обращения к источникам и цитирования многотомных исследований (для первого это характерно в большей степени). Оба труда имеют синтетический, а подчас и обобщающий, откровенно компилятивный характер.
Все же главным недостатком в книге Шкандрия является не это. В ней нет обращения к проблеме языкового компонента империи на литературоведческом уровне и языковой составляющей национальной идентичности на уровне историческом, как нет и анализа политического языка (образцов риторики) либеральной имперской традиции, о которой он упоминает в контексте дискуссии об “украинском вопросе”.
Заметна также некоторая хронологическая деформация: сюжеты, связанные с XIX веком, превалируют над проблематикой ХХ столетия. Возможно, было бы небезынтересно включить в сферу анализа проблемы, связанные с восприятием России украинскими авторами из диаспоральной среды или анализ украинской темы в творчестве советских русских писателей.
Впрочем, у данной работы есть, несомненно, и положительные стороны. Это относится, прежде всего, к реконструкции Шкандрием образов Украины в творчестве русских писателей имперского периода. Книга примечательна также тем, что сталкивает читателя с необходимостью осмысления феномена русского национализма. Удачна она и с точки зрения популяризации истории украинской литературы на Западе.