Читателю Ab Imperio хорошо знакомо имя З. Когута, директора Канадского института украинских исследований Альбертского университета. Одна из его работ недавно была напечатана на страницах журнала.^[1] Он является автором ряда получивших широкую известность исследований, среди которых, прежде всего, необходимо назвать его труд “Российский централизм и украинская автономия: Поглощение империей Гетманщины (1760-1830-е гг.)”,^[2] изданный в 1996 г. в Киеве в переводе с английского языка на украинский.^[3] Рецензируемое издание – сборник статей разных лет, публиковавшихся на английском языке в разное время, начиная с 1970-х годов. Все они объединены “взаимосвязанными сюжетами истории политической культуры и национального самосознания украинского общества XVIII –ХХ веков”, как о том сообщают в аннотации украинские издатели сборника. Следует сразу же отметить, что подобное утверждение не совсем точно. Даже хронологический охват материала в книге много шире: по крайней мере, сам автор ведет свое повествование с XVI в., а XVII столетию посвящает целые разделы.
Тщательность перевода этой книги должна быть отмечена особо, как и высокое полиграфическое качество издания, несмотря на ряд досадных ошибок в основном чисто технического свойства, например в воспроизведении заглавия известной монографии А. Каппелера на немецком языке (С. 11) и др. Труд переводчиков (прежде всего, С. Грачевой) был в данном случае сродни исследовательскому. Сложности с отображением в украинском языковом пространстве целого ряда основополагающих англоязычных понятий, постоянно постулируемых Когутом, очевидны. Уже в воспроизведении самого заглавия сборника это хорошо заметно. Переводчики принимают как вынужденный компромисс такие, например, достаточно устоявшиеся в западной научной традиции определения как “Early Modern Agе” и передают его не как “раннее Новое время”, что общепринято в восточнославянских языках и научном обиходе, а как “раннемодерный период”. Значительно больше проблем возникает при передаче множества других терминов и определений, что свидетельствует и о заметной разности в восприятии одних и тех же процессов; основная сложность заключается в описании их с помощью категорий, порой весьма неоднозначных с точки зрения смыслового наполнения.
В заглавии рецензируемого сборника ключевым словом является термин “идентичность”, становящийся все более своего рода антитезой понятию “национализм”, по крайней мере в части украиноведческих исследований. Это особенно заметно при рассмотрении такой важнейшей темы-оппозиции как Украина – Россия и Россия – Украина,^[4] являющейся едва ли не главным смысловым стержнем и всей данной книги. Ключевые в истории восточнославянских народов именования “Русь” и “русский” оказались поистине роковыми в судьбе украинцев, что привело, в конце концов, к их своеобразному этнологическому дезавуированию. По сей день подобное положение вносит массу путаницы и непонимания, часто ведёт к двусмысленности и даже превращается в настоящие курьезы. Так, например, в только что появившемся обширном отклике К. Гудзык в киевской газете “День” на рецензируемый нами сборник, читается фраза: “украинские интеллектуалы освободились от пут русского прошлого”.^[5]
Когут поделил свою книгу на две части: “Исследования раннемодерной и модерной истории Украины” (С. 9-166) и “Исследования историографии и исторической памяти” (С. 167-313). В обеих частях в центре внимания автора выступает, в основном, Гетманщина, “малороссийское самосознание”, его влияние на “идею модерной украинской национальности”. Все остальные темы так или иначе связаны с этим исследовательским акцентом, в чем-то дополняя и даже усиливая его.
Как справедливо пишут издатели сборника, с чем согласен и сам Когут, “статьи, включенные в этот сборник, написаны в разное время в разных обстоятельствах”, и многие из этих статей ныне могут восприниматься лишь как иллюстрации “того или иного момента научной биографии историка и одновременно – определённых этапов эволюции западной украинистики в целом” (С. 338). Более того, некоторые вошедшие в сборник статьи односторонне ориентируют современного украинского читателя. Новая научная литература не указана в них вовсе, а непоследовательные употребления исторических названий народов и государств является нормой. Последнее в специальном исследовании об идентичностях едва ли допустимо. Помимо украинского и русского народов немалое внимание Когут уделяет белорусам, правда, ссылаясь при этом на литературу почти вековой давности, что в немалой степени удивляет, учитывая богатую ныне не только собственно белорусскую, но отчасти и западную историографию, посвящённую тем или иным белорусским вопросам, прежде всего из числа затронутых самим автором.^[6] При чтении сборника постоянно приходится ловить себя на мысли: а не игнорирует ли автор работы исследователей из Украины, важнейшие для его темы, ведь невозможно поверить, что он их не знает. Правда, как пишут в послесловии к сборнику издатели, и сам автор “сетует, что его на Украине знают, но не читают” (С. 337). В подобной книге, безусловно, необходим в качестве вводного историографический очерк, иначе неподготовленный читатель получит превратное представление о состоянии дел в данной области украиноведения. Небольшая же статья Когута “Исторические исследования в независимой Украине” (С. 294-300) имеет, скорее, публицистический характер: в ней отсутствуют ссылки на литературу и даже не упомянут такой важнейший сводный труд огромного числа украинских учёных, как “Малая энциклопедия этногосударствоведения”.^[7]
Повествуя о становлении украинского национального самосознания, Когут опирается исключительно на литературные данные; архивные же источники и неопубликованные документы не используются. Подобное обстоятельство снижает уровень его исследования, особенно если учитывать специфику тематики, предполагающей изучение обширного рукописного материала различных времён, хранящегося в собраниях многих стран, прежде всего Украины, России и Польши. Едва ли правильно, говоря об Украине и украинском в целом, опираться лишь на информацию по Левобережью и отчасти Поднепровью. Подобная избирательность должна предполагать и некоторое ограничение в экстраполяции, иначе совершенно очевидным становится нивелирование внутреннего украинского этнокультурного разнообразия.
К сожалению, очень бегло пишет он и о “существенном ментальном барьере” между “современным украинским и западным исследователем истории Украины” (С. 335, определение принадлежит профессору Харьковского университета Владимиру Кравченко, написавшему послесловие к книге). Безусловно, это особая, большая и больная тема, более чем важная именно в настоящий момент, требующая не только понимания сути этой весьма острой проблемы, но и значительной смелости при ее решении. В рецензируемом сборнике явно не хватает краткого очерка, освещающего ее. В частности, это важно не только для читателя, но и для самого автора в его идентификационных поисках, в том числе и исключительно личного свойства (С. 7). В самом деле, насколько его “украинская идентичность” тождественна идентичности украинца в Украине, аналогична ли идентичность представителей той или иной диаспоры идентичности жителя метрополии? Одним словом, вопросов при чтении этой книги возникает очень много, на некоторые из них ответа пока нет.
Вместе с тем, нам кажется очень важным и существенным ключевой вывод, сформулированный Когутом: “В последнее время, изучая украинские корни общерусской идентичности, я убедился, что в Украине сосуществовали, да и сейчас сосуществуют разные уровни идентичности, по-разному соотносясь и развиваясь в зависимости от политических обстоятельств” (С. 8).