Появление книги иркутского профессора А. Д. Агеева “Сибирь и американский Запад: движение фронтиров” – явление примечательное как в чисто научном плане, так и в плане выражения общественного настроения. В современной историографии редки попытки объективного и тщательного сопоставления российского и американского исторического опыта вне зависимости от текущей политической конъюнктуры и сиюминутных идеологических предпочтений авторов. В научном плане отечественные историки боялись показаться некомпетентными в исследовании хитросплетений американской истории, в политическом же отношении многие поколения советских людей, прошедших суровую “школу” тридцатых и сороковых годов ХХ столетия, предпочитали инстинктивно уходить от столь скользких и опасных тем. Времена изменились, но старые научные, политико-идеологические представления, присущие российскому менталитету, порой еще напоминают о себе в риторике общественных деятелей и государственных политиков, а то и просто в высказываниях “человека с улицы”.
Я не намерен писать сугубо научную аналитическую рецензию-разбор труда А. Д. Агеева. Несмотря на то, что тема сравнительного анализа ныне модна, она еще относительно нова, не изучены в достаточной мере его источники, не отработаны ни методы, ни концепции. Поэтому хотелось бы затронуть те проблемы, которые созвучны моей профессиональной специализации, а именно – истории Сибири.
Мне близка точка зрения Агеева, который по разным причинам отказывается “надевать” на русскую историю императорский мундир, справедливо подчеркивая, что каждая империя очень своеобразна, индивидуальна, тем более что каждая национальная историческая школа вкладывает в это понятие свое содержание. В своих оценках, насколько это возможно, я буду придерживаться теории русской колонизации, впервые концептуально оформленной в трудах В. О. Ключевского, теории, которая до сих пор, несмотря на новые различные модификации и наслоения, используется в российской науке.
Несмотря на ряд существенных отличий в плане развития двух наций и народов, Америка и Россия имеют одну общую черту, которая их роднила и, более того, давала им силы для исторического развития. Европейские колонисты, собравшиеся буквально со всей Европы, вынуждены были, часто помимо своей воли, все время двигаться вперед, осваивая новые земли, к новым горизонтам счастья и благополучия. Географические или административные границы их не сдерживали (их просто не было), колонизацию ограничивал только Большой Океан, что на атлантическом, что на тихоокеанском побережье. Вокруг – одна свободная земля, на которой можно было пахать, работать, растить детей, не заботясь о том, что скажет по этому поводу французский барон или английский лорд. Именно в этом стремительном движении вперед рождалась американская нация. Аборигенные народы, конечно, теряли при этом свою землю, но разве это могло остановить белых европейцев, которые горели великой целью, отождествляя ее со своим личным успехом, богатством и достатком? Можно назвать это стремление “империализмом”, “эгоизмом” и т.д. Примечательно другое – это колонизационное движение имело отражение и в менталитете русской нации. Она начинала с небольшой территории Приднепровья, затем перешла на северо-восток, но и этого вскоре оказалось мало. Сначала Урал, затем Западная Сибирь, равная почти всей Московии, а затем Восточная Сибирь, территориально сопоставимая с Западной Европой, и, наконец, Дальний Восток, откуда уже просматривалась таинственная сказочная Азия. Как и в случае с Америкой, каких-то четких границ просто не было. Конечно, и русским на их пути встречались местные народы. Тут-то и возникли отличия в ходе движения будущих американцев и русских. Для англичан, двигавшихся через лесистые американские дебри, встречные аборигенные народы стали поводом к самовнушению “имперской” идеи о “бремени белого человека”. Впоследствии мысли американцев о том, что вся Америка должна принадлежать им, это искреннее убеждение простых американцев, советская пропаганда стала называть “американским империализмом”. В российской же истории все наоборот: вхождение русского человека в Сибирь окончательно его убедило его в том, что ничего принципиально нового он не встретит в Сибири, ибо тут все привычное, русское – та же самая природа, что в Подмосковье, только сосны повыше, те же самые морозы и снег, только посильнее, те же самые народы – татары, мордва, зыряне, остяки, ханты, с которыми русский человек уже сосуществовал веками. Удивляться нечему! Поэтому колонисту следовало вести себя по-прежнему: собирать ясак и пахать землю. Тем более, что воевать за землю русскому человеку никогда не надо было: исторический опыт развития страны всегда был таков, что размеры территории страны всегда были едва ли сопоставимы с численностью рассеянного населения – России никогда не грозило перенаселение. Другое дело, что за спиной у русского было сначала Московское государство, затем царство, потом уже империя, а далее Советский Союз, которым требовалось все большее количество земли для расширения. Однако в данном случае нет оснований отождествлять народ и страну, а страну с государством, хотя в политологии эти понятия могут и совпадать.
И это – одна из современных ошибок нашего разобщенного научного мышления. Сегодня, когда историческая наука разбилась на ряд смежных “отпочковавшихся” дисциплин, в глазах молодых исследователей трудно реанимировать “старомодные”, но чисто исторические принципы. Так, политолог может рассуждать о принципах взаимоотношения Римской империи с варварами, а советской “империи” – со среднеазиатскими советскими республиками, ставя эти предметы рассуждения на одну доску, на один уровень. Историческая же наука должна рассматривать действия своих исторических субъектов и объектов в точном соответствии с местом и временем того или иного события.
Поэтому очень важно точно и верно определить первый момент встречи англичанина в Северной Америки с индейскими племенами и первые шаги русского человека в Сибири. Важно сфокусироваться именно на первых шагах, а не всем процессе, поскольку то, что происходило на североамериканской и сибирской земле, имеет очень много общего, и книга Агеева это не раз подчеркивает. Тем не менее, были и существенные различия, во многом определившие движение русских на восток.
После ряда зауральских походов русских войск в конце XV – в начале XVI века, в титуле московского великого князя появилось добавление: “князь Кондинский и Обдорский”. Оно появилось после того, как мелкие владетели сибирских территорий принесли дань и признали себя вассалами великого московского князя. В соответствии с феодальным правом этого было достаточно, а в правовом отношении послужило поводом для причисления этих земель к владениям Русского государства. Незадолго до этого, в 1487 г., казанские ханы (“цари” в золотоордынской иерархии), уже признали сюзеренитет Московского великого князя, пытаясь найти поддержку сильного союзника в борьбе друг с другом. В соответствии с феодальным правом признание сюзеренитета влечет за собой обязательство вассала платить дань, признавать себя младшим, т.е. подчиненным, и приходить к сюзерену на помощь со своими войсками, что и практиковалось в русско-татарских отношениях уже в первой половине XVI века. Перед взятием Казани Иваном Грозным в казанских правящих кругах даже обсуждался вопрос о личной унии Москвы и Казани, да и сам поход на Казань в 1547 г. мотивировался русской стороной тем, что казанский хан (“царь”) не выполняет свои вассальные обязательства. Такой же сценарий был использован и в отношении Сибирского ханства, после того как хан Едигер признал себя вассалом Ивана Грозного, а хан Кучум нарушил этот вассальный обет. С Сибирским ханством русские были уже давно знакомы, а само падение так называемого “татаро-монгольского ига” на Руси в 1480 г. произошло не без участия тюменского хана Ибака, который трижды (!) предлагал “ласку и дружбу” великому московскому князю! Подобным же образом в Западной Европе французские короли ходили в походы на Бургундию, английские короли – на Шотландию, испанские короли Арагона и Кастилии – на мавританские мелкие королевства Иберийского полуострова. Если на Западе все это объясняется как национальное объединение страны с первыми проблесками Ренессанса (знаменитая Реконкиста), то некоторые исследователи неоправданно называют сходные процессы в российской истории “захватнической войной”.
Достоинством книги является внимание, которое Агеев уделил географическому фактору, сыгравшему значительную роль как в наших общих судьбах с Америкой, так и в нашем отличии от американцев. Конечно, нельзя сказать, что до Агеева этот географический фактор не учитывался. В классических трудах историков влияние географии Сибири на ее историю подробно рассматривалось. Можно найти немало прекрасных описаний природы, климата, гидрографии тех или иных мест Сибири в трудах ученых и путешественников XIX – XX вв., и в этом книга Агеева даже в чем-то уступает своим предшественникам. Но в ней есть главное: за описанием конкретных географических величин просматривается широкий исторический взгляд, образно говоря, “история все время дышит в затылок географии”. Я полностью согласен с Агеевым, что главное различие в географии Америки и Сибири заключается не в том, где сильнее морозы, где плодороднее почвы, как текут и замерзают реки, а в том, что Америка располагается меж двух океанов. Из этого проистекают многие ее исторические, экономические, политические, военные и, возможно, даже морально-нравственные выгоды. Сам океан определил и “круг общения” молодой американской нации, которая решала свои проблемы во взаимодействии и конфликте с развитыми странами и народами: Англией, Францией, Испанией, Голландией, Германией. Сами же отношения – мирные или военные – с индейцами не играли такой важной роли в развитии США, как отношения с развитыми европейскими державами. Рождение молодого американского государства в войне за независимость произошло при активной помощи и посредничестве Франции, но без заметного влияния индейского фактора, который либо не учитывался, либо создавал дополнительные трудности, играя на руку королю Георгу. В совершенно другом положении оказался русский человек в Сибири. Что могли дать великий Китай или соседняя Монголия России в XVII веке? Да почти ничего, ибо они по уровню своего развития стояли еще ниже, чем Московское государство. В северных районах американцы и “канадцы” уже с XVIII в. могли развивать бурную промышленную деятельность и поставлять европейским странам лес и рыбопродукты. Сибирский Север до сих пор мало что может предложить Европе, кроме газа и нефти. В XIX в. Америка, образно говоря, “сажает” Европу на хлебную “иглу”, экспортируя в громадных размерах дешевый американский хлеб. В Сибири же хлеб местного производства, несмотря на его дешевизну, был “заперт”: везти его через всю Россию к Черному морю на подводах по русскому бездорожью слишком дорого, а вывозить в соседние страны нет смысла – у азиатских народов совсем иные предпочтения в питании.
Достоинством книги Агеева является и то, что ее автор не избегает “неудобных” вопросов, которые исторически неоднозначно воспринимались российской правящей элитой. Суть их сводится, пожалуй, к одному: почему американцы, колонизуя страну, очень похожую географически на Сибирь, испытывая сходное “напряжение” в народе, все же создали свое национальное государство, а сибиряки так и остались частью России и по по-прежнему считают себя русскими? Попытка так называемых “областников” придать этой проблеме научное измерение закончилась, как известно, знаменитым уголовным процессом, который, как сейчас видно, был политически ангажированным.
Анализу этого вопроса в книге посвящена девятая глава, носящая характерное название “Сибирский и американский сепаратизм”. Надо признать, что автору эта глава далась нелегко. Иногда он отходит от фактов истории и переходит в плоскость политологических рассуждений. Правда, исторический подход сумел-таки возобладать. Если политолог может рассуждать о явлениях в сослагательном наклонении, то историк может “измерять” силу имевших место в реальности процессов, чтобы дать точную оценку историческим событиям. Окидывая взглядом политику центрального правительства в отношении Сибири, можно заметить, что Москва порой просто не знала, что делать с этой обширной территорией, и смотрела на нее как на маленькую заурядную русскую европейскую губернию. Вспоминается, как московские дьяки писали в Сургут, чтобы воевода для бережения государевой крепости построил подземный ход к воде на случай осады. Это рекомендовалось сделать в городе, который и так стоит посреди болота! Другой пример: заключение Нерчинского договора 1689 г. с Китаем, который в некоторых учебниках подается как мудрый шаг русской дипломатии, происходило в июле-августе, когда в Москве шла подковерная борьба между правящими боярскими кланами, когда русские войска в Крыму уже в который раз терпели поражение от крымских войск. Для сравнения: внутренняя политика в американских колониях даже в эпоху колониального владычества Англии все же менее зависела от борьбы придворных клик в Лондоне. И если на западном направлении на всем протяжении XVII – XIX вв. Россия вела наступательную, а в чем-то даже и завоевательную политику, то в Сибири и на Дальнем Востоке она все время уступала высокомерию китайской дипломатии.
Но, пожалуй, самое главное отличие американской истории от сибирской заключается в том, что англичанин, переселяясь в Америку, скваттером распахивая новые земли с винтовкой в одной руке и с плугом в другой, становился собственником своей земли. В Сибири же, куда бы русский мужик не переселялся, он так и не становился собственником своей земли ни формально, ни психологически, везде он был лишь “государевым слугой”.
Агеев также несколько ошибается, считая, что “несмотря на наличие плодородных земель, казаки не заводили пашен, что вполне объяснимо условиями номадической среды” (C. 84). Это, возможно, было на Дону, но только не в Сибири, где уже с 1620-х гг. казаки, следуя рекомендациям правительства, заводят свои пашни. К концу XVII в. казачье хлебопашество достигает значительных успехов – порой правительство считало более рентабельным выплачивать служилым деньги, чем посылать большие обозы с хлебом в Сибирь на жалованье служилым. Следует также отметить, что проявление сибирского “сепаратизма” относится не только к XIX в. Знаменитое поставление Албазинского острога и освоение “Даурской землицы” – это ведь не что иное, как попытки сибиряков “обустроить” себя без посредничества государства. В 1652 г. казаки Кузнецка прямо заявили властям: “уйдем на Украину и Дон заведем”, что по политическим понятием того времени означало не только просто убежать на окраины, но и выражало намерение создать собственную военно-политическую организацию, наподобие той, что существовала на Дону или в Запорожской Сечи.
Книга Агеева высвечивает еще одну важную методологическую проблему. Совершенно ясно, что будущее научного познания и выработка единого научного воззрения на историю будут способствовать развитию историко-сравнительных методов. И тут хороши бы были не просто отдельные и талантливые авторские исследования, но и публикации однотипных (но не одинаковых!) документов на разных языках. Так, в ходе рассуждений о земельной политике Англии в американских колониях было бы уместным сопоставить акты законодательного собрания колонии Новой Англии и, например, русские царские грамоты о даче земли казакам и крестьянам в Верхотурском уезде, опубликовав все это в одном издании.