Библиография научных статей, посвященных войне в Чечне, к настоящему времени довольно обширна, счет идёт на сотни. Монографий же пока вышло около дюжины, хотя и среди них большая часть не претендует на строгую научность. Среди англоязычных работ можно выделить переведённую на русский язык книгу Джона Данлопа “Россия и Чечня: История противоборства. Корни сепаратистского конфликта”,^[1] которая, правда, описывает только корни, но не саму войну, и поэтому хронологически ограничена концом 1994 года. Ждет своего перевода и самая значительная, на мой взгляд, книга Мэтью Евангелиста “Чеченские войны: Желает ли Россия идти по пути Советского Союза?”^[2] После первой чеченской войны вышли похожие по стилю и содержанию книги западных журналистов, работавших в зоне конфликта: Анатоля Ливена,^[3] Шарлотты Галл и Томаса де Вааля,^[4] Ваноры Беннетт,^[5] Себастьяна Смита,^[6] Роберта Сили.^[7] Личные воспоминания в этих книгах перемежаются элементами анализа. На последнее место среди англоязычных книг я поставил бы работу Стасиса Кнезиса и Романаса Седикаса “Война в Чечне”,^[8] где нет ничего, кроме описания боевых действий, составленного по материалам прессы.
Среди российских монографий можно выделить развёрнутую хронику первой войны “Россия и Чечня: цепь ошибок и преступлений”,^[9] составленную обществом “Мемориал”, а также книгу сотрудников Московского Центра Карнеги Дмитрия Тренина и Александра Малашенко “Время Юга: Россия в Чечне, Чечня в России”.^[10] Несколько отличается по форме от всех предыдущих работ монография директора Института этнологии и антропологии РАН Валерия Тишкова “Общество в вооружённом конфликте”,^[11] где описывается не сам конфликт, а “больное общество” (почему-то только чеченское), и взгляд автора на основные проблемы российско-чеченской войны представлен именно с этой перспективы. Книга Тишкова – единственная открыто “пророссийская” из всех перечисленных работ о чеченской войне.
Если автор желает написать претендующую на академичность книгу, это его ко многому обязывает: он должен заявить цель (она не должна ограничиваться описанием), сделать обзор литературы, аккуратно ссылаться на источники и избегать бездоказательных суждений. Авторы многих даже вполне добросовестных книг о чеченской войне часто не желают связывать себя такими рамками, а сколько-нибудь вразумительного обзора литературы, насколько мне известно, пока не делал никто. Поэтому довольно трудно провести грань между научными и ненаучными книгами: публицистическими, пропагандистскими и др. Последних уже немало на русском языке, и некоторые из них также претендуют на описание чеченской войны в целом.^[12]
На этом фоне появление книги английской исследовательницы Трэйси К. Джерман “Чеченская война России” в престижном научном издательстве выглядит многообещающе. Т. К. Джерман окончила Эдинбургский Университет, специализируясь по русскому языку, и защитила в Абердинском университете докторскую диссертацию, посвящённую российско-чеченскому конфликту. Некоторое время жила в России и на Украине. Данная книга, как можно понять, и есть в значительной части её докторская диссертация. Из 246 страниц книги собственно текст занимает 163 страницы, примечания – 56 страниц и библиография – 21 страницу (содержит около 400 наименований).
Цель работы определена во введении несколько пространно: выявить и исследовать проблемы, находящиеся в основании конфликта постсоветской России с Чечней, ответить на вопрос: “Почему политическому кризису было позволено превратиться в полномасштабную войну?”, рассмотреть причины конфликта Чечни с Россией в контексте перехода Российской Федерации от коммунистического правления к специфически интерпретируемому демократическому идеалу (Р. 1). В кратком описании содержания работы говорится, что во всех главах, кроме первой, внимание будет сконцентрировано на “хронологическом анализе, с использованием case-study подхода” (P. 4). Не совсем ясно, правда, какими временными границами этот хронологический анализ ограничен.
Термин “переход” (“transition”) – ключевой для проводимого Джерман анализа природы российско-чеченского конфликта и ситуации в России в целом. Первая глава ее книги называется “The Russian Federation in transition”, и в ней о Чечне речи вообще не идёт. Джерман утверждает, что демократизация включает в себя четыре необходимые стадии: слом недемократического правления, переход (переходный период), консолидацию и утверждение стабильной демократии (P. 7). Переходный период занимает неопределённое время, требует некоторой степени национального единства. Потенциальная трудность этого периода состоит в том, что на поверхность выходят старые этнические обиды и раннее угнетённые национальные группы начинают требовать большей автономии. Основная часть первой главы посвящена перестройке, августовскому путчу 1991 года и провалу послепутчевых ожиданий. Джерман видит причину российских трудностей в том, что большинство российских политиков и чиновников, включая президента, были сформированы в реалиях коммунистического государства (Pp. 10-12).
Вторая глава “Основания чеченской декларации независимости в 1991 году” начинается со справки об административно-территориальном делении СССР и описания подъема национальных движений в СССР в конце 1980-х годов. Второй параграф главы посвящён развитию Чечено-Ингушетии в 1956-1985 гг., здесь Джерман сочувственно цитирует слова Дудаева о том, что тогда республика превратилась в “выгребную яму беззакония и бедности” (P. 20). Третий параграф описывает подъём политической активности в Чечено-Ингушетии в период перестройки – от первых митингов в 1988 году против строительства биохимического завода в Гудермесе (и кто сейчас помнит, с чего всё начиналось!) до победы Дудаева и “радикальных националистов” над “либерально-демократической интеллигенцией” на Общенациональном Конгрессе Чеченского Народа (ОКЧН) в 1990 году.
Третья глава “Послепутчевый период и развал СССР” посвящена богатой событиями осени 1991 года. Важнейшие события этого времени сведены в две таблицы “Чеченские инициативы” и “Российские инициативы”, причем в каждой из них эти инициативы типологизируются. Так, захват дудаевскими гвардейцами здания Верховного Совета обозначен как “провокация”, а большинство действий российского руководства расцениваются как “давление”, “манипуляция”, “вмешательство” и т.д. В заключительных замечаниях к этой главе Джерман цитирует мнение Эмиля Паина и Аркадия Попова, которое заключается в том, что в сентябре 1991 года ещё была возможна полицейская операция по “разоружению незаконных вооружённых формирований”.
В начале четвёртой главы “Консолидация ‘независимой’ постсоветской Чечни (1991-1993)” Джерман ставит вопрос о том, действительно ли “криминальность” дудаевского режима была одной из существенных причин войны, как об этом заявлял президент РФ Борис Ельцин, или же это рационализация postfactum российскими властями своих действий? Прямого ответа мы не найдем. Джерман в этой главе описывает черными краскам экономическую и социальную жизнь в республике в довоенные годы, но не раз оговаривается, что тогда “криминализировалась” и Россия в целом.
Пятая (“Вызовы внутреннему суверенитету”) и шестая (“Война по доверенности?”) главы посвящены бурной политической жизни в Чечне до первого вооруженного конфликта в октябре 1994 года. Подробно описываются многочисленные оппозиционные Дудаеву группы (данные о них сведены в таблицу), переговоры делегаций и т. д. Проводятся аналогии между конфликтами президентов и парламентов в Чечне и в России в 1993 году. Российско-чеченские переговоры 1992-1993 годов зашли, по мнению автора, в тупик потому, что ни в Чечне не было единого центра власти, ни в России среди политической элиты не было согласия по многим вопросам вообще и по Чечне – в частности. После роспуска Ельциным парламента в октябре 1993 года президент РФ уже не нуждался в поддержке региональных лидеров, как раньше, и начал проводить гораздо более твердую и авторитарную линию в отношении своих оппонентов, в том числе Дудаева. Один из параграфов, посвященных роли России в организации чеченской оппозиции, называется “Разделяй и властвуй – миротворчество в российском стиле” (P. 107).
Седьмая глава “Решение вторгнуться” охватывает события октября-декабря 1994 года. Такое решение, по мнению Джерман, не было связано с определенной датой, и все же она выделяет заседание Совета Безопасности (СБ) 29 ноября 1994 года. Главное, что это решение было принято в полной секретности и в процессе его принятия могли участвовать только члены СБ и силовые министры. Стабильные демократии предполагают наличие институтов принятия решений, подотчетных электорату, однако таких институтов, утверждает Джерман, не было, да и не могло быть в России в ноябре 1994 года.
Обе российско-чеченские войны с межвоенным периодом уместились в последнюю, восьмую главу “Творение мира или войны?” объёмом в 26 страниц. Причём межвоенному периоду 1997-1999 гг. посвящен один параграф, “Нелёгкий мир” (объём – четыре страницы), а началу второй российско-чеченской войны – тоже один параграф, “Возвращение войны” (всего две страницы). Хасавюртовские соглашения Джерман называет “замечательным достижением – первым политическим решением долгого конфликта, которое было приемлемо для обеих сторон” (P. 147). В целом эта глава видится чрезвычайно слабой, а такое распределение исследовательского внимания – несколько абзацев о дореволюционных временах, один параграф о советском периоде, пять глав о событиях 1991-1994 гг. и одна глава о событиях 1995-1999 гг. – кажется совершенно необоснованным, учитывая название книги. Почему читатель в 2003 году должен подробно знать о диспозициях в лагере чеченской оппозиции в 1992-1994 годах и быть в неведении о распределении власти в Чечне в военный и межвоенный период?
Выводы автора о причинах конфликта сформулированы в заключении. Объяснительная модель, которую использует Джерман, основана на концепции системной трансформации общества. В соответствии с ней переходное общество (причем теория полагает переход не обязательно в направлении “авторитаризм / демократия”) характеризуется институциональным и идеологическим вакуумом и, следовательно, отсутствием эффективной системы принятия решений. Последние принимаются под влиянием случайных факторов. Наряду с этими признаками переходных обществ постсоветскую Россию характеризует сохранение советской ментальности и имперских традиций. Вторжение российских войск в Чечню в 1994 г. было попыткой сохранить территориальную целостность и существующие границы России методами недавнего советского режима. При этом война в Чечне не привела к краху российский демократический проект. Россия, как пишет Джерман, “сохранила некоторые принципы демократических изменений, что видно из принятия новой конституции и мирной передачи власти” (P. 156) (что, по меньшей мере, сомнительно. – Я. Г.). Чеченский же проект государственного строительства до российского вторжения вел к более авторитарной форме правления.
Такая трактовка российско-чеченского конфликта представляется мне наиболее фундаментальной и даже бессмысленной в своём фундаментализме. На вопрос “кто виноват?” Джерман как бы отвечает своими рассуждениями: “Переходный период!”. А на вопрос “что делать?” следует ответ: “Строить демократию!”. Такие ответы верны для всех вооруженных конфликтов на постсоветском пространстве и минимум для трех четвертей вооружённых конфликтов в современном мире. Если книга написана только для того, чтобы получить эти результаты, то ее вряд ли стоило писать. Хотелось бы понять, почему Федеральный центр не начал войну с каким-нибудь другим сепаратистски настроенным субъектом Российской Федерации, где, очевидно, был такой же переходный период и институциональный вакуум? Есть неясность и с понятием переходного периода – непонятно, предполагается ли в этот период постепенное становление институтов принятия решений, подотчётных электорату? И если предполагается, то почему началась вторая война и почему президент Путин отказывается садиться за стол переговоров, хотя большинство электората вот уже пятый год “за”, а если нет, то откуда Джерман известно, что Россия переходит к демократии?
Ещё одно существенное замечание состоит в том, что если Джерман ставит своей целью описание причин конфликта и претендует на научность, то, очевидно, она обязана написать, какое мнение имеется у других авторов по этому вопросу. Ведь её книга вышла не в 1998 г. – тогда бы это было простительно – а в 2003-м. Ни одна из вышедших ранее книг и многочисленных статей не обходит вниманием эту тему. К тому же в 1988 г. вышла рецензия Джерман на книги Анатоля Ливена и Себастьяна Смита.^[13]
Перед любым исследователем такой темы, как российско-чеченская война, стоят, на мой взгляд, следующие труднопреодолимые проблемы: проблема источников, проблема независимых экспертов и проблема объективного научного языка. К сожалению, в книге нет рефлексии ни по одной из этих проблем. Кроме того, Джерман не дает никакой оценки своему положению западного исследователя такой злободневной для русских и чеченцев политической темы. Характерно, что в книге мы не найдем никаких следов позитивной мотивации у участников этой драмы. “Эти восточные варвары всё время убивают друг друга, и тут ничего не поделаешь, цивилизованному человеку остаётся только сожалеть об их недоразвитости”, – так (заостряя формулировку) можно интерпретировать отношение автора к своим героям. Никак не ясны мотивы обращения самой Джерман к этой теме. А ведь определённый личный интерес, отрефлексированный и известный читателю, может дать необходимую точку отсчета, вокруг которой производятся научные построения.
Отсутствие такой точки отсчета у Джерман приводит к тому, что не складывается никакая система отбора источников, экспертов и интерпретации полученной информации. Автор пользуется общедоступными источниками – сообщениями информагентств, информацией центральных и местных газет, мемуарами. Причем в многочисленных ссылках на газеты не указывается ни автор, ни название статьи, нет характеристики самой газеты. Только число или номер. Кроме этого, автор указывает на 8 взятых ею интервью (в 1998 – начале 1999 гг.), семь из которых – у российских “экспертов” (учёных и специалистов, имеющих отношение к чеченской проблематике). Среди её собеседников единственный чеченец – профессор Джабраил Гакаев. Но можно ли считать мнения активного деятеля антидудаевской оппозиции Гакаева или имеющего какую-то учёную степень “военного аналитика” газеты “Правда” Антона Сурикова экспертными оценками? Как отличить экспертное заключение от политического заявления? Джерман этими вопросами не задаётся.^[14] Она решает проблемы источников и экспертов самым простым способом – заняв в отношении цитируемых мнений и информации максимально отстранённую позицию. Но ведь иногда приходится писать и от своего имени, и тогда собственная позиция оказывается связанной с недостоверными источниками и предвзятыми мнениями. Так, мы нередко находим и простое переписывание пропагандистских штампов: “Масхадов потерял всякую реальную власть и стал заложником требований влиятельных командиров, таких как Басаев и Радуев” (P. 150). Встречается и повторение расхожих пропагандистских стереотипов, например утверждение, что между войнами “все школы и больницы были закрыты”, а также построение разного рода обобщений на информационных утках вроде обнаружения сражающихся в Афганистане с американцами чеченцев (Pp. 150, 219).
Общая проблема для всех исследователей данной темы – это чрезвычайная политизированность ключевых описательных терминов. С чем мы имеем дело? С войной? С войной между кем и кем? С конфликтом? Кто субъекты конфликта? Для Джерман это все-таки конфликт, а потом и война России и Чечни. При том, что для Джерман Чечня – это “составная часть” (“constituent part”) России, действия российских военных в начале обеих войн она называет “вторжением” (“invasion”) или “нападением” (“assault”). Воюющих с Россией чеченцев Джерман попеременно называет “чеченские бойцы” (“Chechen fighters”) и “сепаратистские бойцы” (“separatist fighters”), войну после февраля 1995 – “партизанская война” (“guerrilla war”), пророссийских чеченских руководителей времён первой войны – “‘марионеточные’ лидеры” (“‘Puppet’ leaders”). Басаев – “полевой командир” (“field commander”) или “повстанческий лидер” (“rebel leader”) – при походе в Будённовск возглавляет отряд “сепаратистов” (“separatists”), а при походе в Дагестан стоит во главе “Chechen militants” (“чеченских боевиков”). Термином “наемники” (“mercenaries”) Джерман обозначает и воевавших на стороне чеченской оппозиции российских военнослужащих, и воюющих с российской армией арабов и иностранцев. Все эти термины вполне обычны для западного описания российско-чеченской войны, хотя у российских официальных лиц они вызывают бурю негодования. Да и у чеченской стороны многие из них тоже восторга не вызовут. Но все эти неоднозначные моменты никак не отрефлексированы Джерман. Возможно, она считает такие термины вполне нейтральными и приемлемыми для академической терминологии. В любом случае стоящая за ними идейная установка сомнению не подвергается, а возможно, даже и не осознается.
В целом книга не ангажирована политически ни чеченской, ни, тем более, российской сторонами. Такая неангажированность приводит к тому, что иногда даже довольно банальные суждения Джерман (например, утверждение, что “постоянный провал России в выработке последовательной политики в отношении республики означает, что переговорное решение остается в отдалённой перспективе”, P. 163) выглядят убедительнее выводов многих околокремлёвских “экспертов”.
Впрочем, этой неангажированностью, а также хорошей библиографией научных работ, достоинства книги и ограничиваются. В ней нет ни научных прорывов, ни новых фактов, ни введения в научный оборот новых источников, ни, в конце концов, обзора литературы. Книге нечем привлечь ни западного, ни российского читателя. У западного читателя есть более достойные книги Данлопа и Евангелиста, у российского – работы сотрудников “Мемориала” и Центра Карнеги. Единственная категория читателей, для которых книга может быть полезна, – это исследователи репрезентации российско-чеченской войны на Западе.