Рецензируемый сборник статей, вышедший в серии публикаций Вильсоновского центра, собрал под своей обложкой ряд известных исследователей-специалистов по русской военной истории. Он включает в себя восемнадцать отдельных исследований (статей), сгруппированных в соответствии с тематическим делением: “Население, ресурсы и война”, “Разведка и знание”, “Вызовы отдельных войн”, “Персоналии”. В пятой части, собственно в заключении, собраны три обобщающих эссе: Дэвида Мак-Дональда (David M. McDonald), Денниса Шоултера (Dennis Showalter) и Вильяма Одома (William E. Odom). Этот сборник является hommage Александру Георгиевичу Кавтарадзе, чья славная биография упоминается авторами на начальных страницах книги с приложением его фотографии, сделанной Брюсом Меннингом.
Несмотря на то, что речь идет о модернизации русских вооруженных сил, в сборнике нет ни одной работы, частично или полностью посвященной флоту, – на наш взгляд, главному двигателю русской модернизации. Кроме того, в сборнике имеется всего одно (правда, блестящее) эссе Пола Бушковича (Paul Bushkovitch), посвященное Петровской реформе. Из 15 исторических статей 12 покрывают период между 1845 и 1917 годами. Также 12 статей из 15 посвящены теме “мобилизационной готовности” (допризывной подготовке, обученным резервам, разведке, железным дорогам и службе генерального штаба), так что сборник, скорее, можно было бы назвать: “Модернизация русской мобилизационной сухопутной армии: от Николая I до Николая II”.
Разнообразие сюжетов, затронутых авторами, таково, что представить их все в одной рецензии не представляется возможным. Нам кажется, что особый интерес у читательской аудитории могут вызывать вопросы, связанные с имперским характером российской власти. Понятие империи многогранно и включает в себя множество аспектов: для одних она ассоциируется с мощью и славой, для других – с угнетением и бесправием. Рецензент понимает империю (в расширенном толковании) как наднациональное (и, следовательно, многонациональное образование), и именно в этом ключе будет рассматривать работы, опубликованные в сборнике. Такое толкование империи не бесспорно, но вообразить себе мононациональную и территориально компактную “империю” довольно сложно, поэтому наднациональность (многонациональность) можно считать условием sine qua non.
В эссе Роберта Бауманна (Robert F. Baumann) рассматриваются три группы вопросов, связанных с установлением в России института всеобщей воинской повинности: призыв и мобилизация, образованность и подготовка офицеров, социальные тяготы воинской повинности и отсрочки. Бауманн отмечает, что критерии царской статистики, относящейся к составу офицерского корпуса, не совпадают с современными (выделение языка/самосознания в нынешнее время против тогдашнего подчеркивания вероисповедания), поэтому он ограничивается представлением набора фактов, отражающих дискриминационные меры русского правительства против поляков-католиков, а также выходцев из юго-западных губерний в 1865-1869 гг. (Р .24). Гораздо больше Бауманн говорит о многонациональном составе Российской империи в части, посвященной призыву. Он касается ряда интересных региональных аспектов военной истории, связанных с отсрочками от призыва (в центральных областях их было меньше, чем на окраинах), призывом женатых (меньше всего женатых призывали из Прибалтики, больше всего – из Черноземья) (Рр. 27-28). Часть статьи посвящена обсуждению вопроса о призыве на военную службу евреев (Рр. 29-31) и религиозных меньшинств. Как известно, Российской империи не удалось успешно инкорпорировать/ассимилировать евреев (впрочем, как мы помним, даже некоторым европейским государствам эта задача оказалась не совсем по плечу). Бауманн не приходит к какому-либо однозначному выводу, показывая всю противоречивость сложившегося положения. Указывает он и на подтверждение в 1875 г. права менонитов не служить в боевых частях. Как исключение из системы всеобщей воинской обязанности он рассматривает сохранение казачьих частей и долгий переходный период для башкир и татар, которые сохраняли возможность служить в нерегулярных подразделениях до 80-х гг. XIX в. (Рр. 31-32). Несмотря на то, что Бауманн не ставит вопрос о специфике имперского управления в России в центр своего исследования, ему удается показать, что одним из препятствий на пути применения национальной модели всеобщей военной службы (“service universelle”, “algemeine Wehrpflicht”) был имперский характер власти.
О том, как многонациональный характер империи влиял на ее армию, пишет Марк фон Хаген (Mark von Hagen) в эссе “Ограничения реформ: многонациональная имперская армия перед угрозой национализма 1874-1917” (Pp. 34-55), где основным предметом исследования является Украина в 1914-1941 и построссийские армии межвоенного периода (в частности, в Финляндии и Польше).
Обращаясь к данной теме, фон Хаген тщательнейшим образом анализирует этнический состав русской армии до милютинских реформ (в 1722-1874 гг.) (Рр. 35-37). В статье уделяется внимание обсуждению проблемы критериев опубликованной царской статистики, которую уже затрагивал Бауманн. Однако фон Хаген идет дальше, указывая, что “многие нации, подчиненные царю, не имели того, что мы могли бы назвать современной национальной идентичностью. Множество людей было теснее связано с религией, чем с национальностью; многие представители [региональных] элит предпочитали рассматривать себя скорее как членов определенного сословия и общеимперской элиты, чем придавать значение одинаковому с “не-элитой” языку или вероисповеданию”. Далее он обсуждает трудности, связанные с тем, что конфессиональная идентификация полностью совпадала с этнической (основанной на языке и “происхождении”) только в случае с армянами, которых записывали на службу как “армяно-григориан”. По мнению фон Хагена, включение сформированных по этническому признаку воинских частей в состав имперской армии, как правило, требовало отдельной законодательной регламентации, тогда как “дворянская” элита (будь то финские шведы или грузинские князья) включалась царями в имперскую элиту более охотно и менее болезненно. Исходя из собственного опыта изучения проблемы (прежде всего, ситуации в XVII в., хотя и не только), хотел бы заметить, что во множестве конкретных частных случаев картина была гораздо сложнее, чем это отражено в законодательстве. Например, многие представители поволжских народов, до сих пор не признанных полноценными нациями, но имеющих отчетливые этнические особенности, во времена позднего Советского Союза добились очень многого в области военной карьеры. Возможно, так было и раньше.
Соглашаясь с Бауманном, М. фон Хаген показывает, что, хотя всеобщая воинская повинность должна была охватить все население империи (и даже рассматривалась ее архитекторами как некая консолидирующая сила), на самом деле этого не произошло. Население значительных восточных окраин по разным причинам оказалось вне такой армии (Р. 39). Буквально накануне Первой мировой войны вопрос о таком положении был поднят в недрах военного министерства, но утонул в секретных докладах и совещаниях, выплеснувшись только в обсуждении “финляндского вопроса” в Третьей Государственной Думе. Поэтому накануне войны армия со всеми оговорками, приведенными выше, оставалась “русской” (“восточнославянской”, православной) по преимуществу: две трети населения давали три четверти призывников, тогда как одна девятая населения давала лишь три процента призывного контингента. Только четверть офицеров была не “русского” (“восточнославянского”) происхождения (P. 44, 33f).
Насколько гармоничными были межэтнические отношения при таком доминировании в армии “имперского” этноса, фон Хаген затрудняется определить однозначно. В зависимости от национальности мемуариста отношения рисуются то как совершенно гармоничные (русский взгляд), то как довольно натянутые (польская и еврейская точка зрения). Поскольку об открытых конфликтах мемуаристы не пишут (драки между солдатами разных национальностей, например), то можно согласиться с мнением фон Хагена о некотором влиянии последующих событий (крах империи и война) на воспоминания о предвоенной эпохе (Р. 43).
Действительно, разразившаяся в 1914 г. война взорвала это кажущееся спокойствие. Первые надежды на национальное освобождение/возрождение зародились уже в августе-сентябре 1914 г. (P. 51, 60, 63ff). В августе великий князь Николай Николаевич туманно намекнул на возможное улучшение положения Польши после войны (P. 48). Впрочем, дела оказались гораздо действенней деклараций. Австрийская инициатива по созданию национальных частей (“легионы” Пилсудского и украинские стрелки) запустила механизм, который привел к развалу не только самой двуединой монархии, но и России с Турцией. В мае 1916 г. на Рижский фронт был отправлен немецкий королевский егерский батальон, состоявший целиком из финских подданных русского царя (P. 50, 58f). В дальнейшем национальные части были созданы в самой России. Автор не упоминает о латышских и эстонских частях, созданных во время революции и сыгравших огромную роль после 1917 г., но приводит ряд других примеров (Pp. 51-52). Война с Германий поставила вопрос о руководстве армией генералами с немецкими фамилиями, что привело к серьезному кризису лояльности в рядах русской армии (P. 49, особенно интересна архивная сноска в примечании 53). Со вступлением в войну Турции в двусмысленное положение попали и мусульманские подданные царя: с одной стороны, их вряд ли могли вдохновить лозунги панславизма, с другой – султан оставался халифом и хранителем мусульманских святынь (Рр. 49-50). Русское вмешательство сказалось и на армяно-турецких отношениях (Рр. 51-52), что привело к известным трагическим событиям. Кроме того, нуждаясь в живой силе, правительство провело через Думу в 1915 г. новый закон о военной службе, что только обострило социальные и национальные отношения (Рр. 53-55). Хотя автор не делает подобных выводов, все его исследование приводит к мысли, что именно война разрушила архаическую систему социальной солидарности, основанную на личной лояльности, юридическом статусе и конфессиональной принадлежности, заменив ее новой более открытой и гибкой системой солидарности (со всеми известными оговорками). Армия здесь была в меньшей степени орудием и в большей степени жертвой.
Статья Дмитрия Олейникова (Dmitrii I. Oleinikov) посвящена такому специфическому фактору, стимулирующему военные реформы, как участие армии в противоповстанческих действиях на территории империи. Речь идет о знаменитой войне с горцами Северного Кавказа. Статья начинается с обсуждения причин забвения этой войны в советской историографии, которая существенным образом влияла на зарубежную. Эта маленькая глава не имеет суммирующего абзаца, но в тексте одной из основных причин названо вмешательство идеологического отдела ЦК КПСС. Автор утверждает, что те авторы, которые все же упоминали о войне, недооценивали ее влияние на реформирование армии. Во-первых, Кавказская война влияла на взгляды и устремления тех лиц, которым позднее было суждено сыграть известную, а то и решающую роль в проведении Великих реформ (Рр. 207-209). Во-вторых, винтовки горцев (как и в ходе французской кампании в Алжире) заставляли думать об эффективности гладкоствольных ружей, вынуждая власти восполнять недостатки частными закупками за границей или военными трофеями (Р. 210). Война играла и консервативную роль, сохраняя веру в силу классической штыковой атаки (Р. 211) и заставляя офицеров обзаводиться местным холодным оружием, более пригодным для театра военных действий, чем палаши, рожденные в эпоху линейной тактики. В-третьих, война в горах повлияла на попытки реорганизации военного управления (Рр. 212-213), а впечатляющие мобилизационные возможности имамата Шамиля поставили перед русскими проблему эффективности всеобщей воинской повинности (Рр. 213-214). В-четвертых, опыт тесного взаимодействия пехоты и инженерных войск сыграл определенную роль в развитии идей и методов полевой фортификации (Р. 214).
Упомянем кратко об остальных статьях, размещенных в сборнике. Это работы Дэвида Джонса (David R. Jones) о “предтечах” комсомола (скаутах и “соколах”); Якоба Киппа (Jacob W. Kipp) о стратегических железных дорогах (упоминающая в контексте проблемы специфику Царства Польского (Рр. 83, 84, 86, 90)); И. Виллиса Брукса (E. Willis Brooks) о русской военной печати в эпоху реформ (обсуждение польского и немецкого вопросов, Рр. 119-121); Дэвида Схиммельпеннинка ван дер Ойе (David Schimmelpenninck van der Oye) о реформе военной разведки; Гудрун Перссон (Gudrun Persson) о роли военных атташе в информировании о войнах в третьей четверти XIX в. (см. краткое обсуждение мнения русских офицеров о влиянии внутриполитической ситуации на военную деятельность Австрии и Пруссии, Рр. 158-159); Дэвида Алана Рича (David Alan Rich) о русской военной статистике и военной географии в 1845-1905 гг.; Фредерика Кагана (Frederick W. Kagan) о русских реформах в эпоху Наполеоновских войн; Брюса Меннинга (Bruce W. Menning) о последних предвоенных годах русской армии, о Г. А. Потемкине и И. А.Чернышеве; Джона Стейнберга (John W. Steinberg) об академии Генерального штаба после русско-японской войны; Олега Айрапетова (Oleg Airapetov) “Милютин против Мольтке”. Все они довольно интересны для специалиста-историка, несмотря на то, что в них не рассматриваются или почти не рассматриваются национальные аспекты военной истории империи. Слабое внимание военных историков к национальным проблемам можно объяснить не только их “кастовой замкнутостью” (как это делает Дэвид Мак-Дональд, Р. 307), но и специфичностью “фокуса внимания”. Военных историков интересуют, прежде всего, процессы модернизации и рационализации, а архаика, отсталость и прочие “усложнения”, как правило, фигурируют как вторичные предметы исследования, заслуживая, к тому же, негативные оценки.
Рассмотренные выше работы (как, впрочем, и настоящая рецензия) оставляют впечатление некоторой очерковости и поверхностности. Целый ряд важных и серьезных вопросов только затронут и не доведен до разрешения в них. Марк фон Хаген, например, пишет, что его статья является лишь частью более широкого, еще не законченного исследования. Поэтому думается, что данный сборник, несомненно, послужит работе профессиональных военных историков, а молодые исследователи вскоре смогут превзойти достигнутый ныне уровень исследований.