В наше время объем публикаций по советской истории достиг таких масштабов, что даже специалисту порой непросто уследить за всеми новинками. Поэтому появление любой историографической работы нельзя не приветствовать, тем более когда речь заходит не о каком-то узком сюжете, а о такой принципиальной проблеме, как изучение сталинизма. Оба автора рецензируемого труда – признанные авторитеты, широко известны своими предшествующими книгами. Пять лет назад Джон Кип был переводчиком и редактором другой работы Алтера Литвина, в которой рассматривалось развитие отечественной историографии в ХХ веке.^[1] В какой-то степени рецензируемое издание является продолжением творческого союза двух историков.
Авторы адресуют свою книгу пытливому студенчеству и публике, интересующейся российской историей. Читателям предлагается анализ новейших публикаций и обзор дискуссий, ведущихся среди историков России, США, Великобритании, Германии и Франции по отдельным “узловым” проблемам сталинского периода. Книга состоит из двух частей и 12 глав. Первая часть (5 глав) написана профессором Литвиным и называется “Преодолевая наследие сталинизма: новейшие российские публикации”. Автор детально описывает ситуацию с российскими архивами, показывает, с какими сложностями приходится сталкиваться современным исследователям (Pp. 3-9). Он анализирует сборники документов, мемуары и дневники, а также биографии Сталина и специальные работы, вышедшие в России за последние 10-15 лет (Pp. 10-52). Наиболее глубоко и с большим знанием вопроса Литвин рассматривает литературу о сталинском терроре (Pp. 58-75), а из внешнеполитических сюжетов он выбрал только два аспекта – пакт о ненападении и зарождение “холодной войны” (Pp. 77-85).
Приблизительно в том же русле строит свое повествование и Кип. В семи главах он охватывает значительное количество проблем, которыми интересуются современные западные ученые. Речь идет о сталинском культе и командной экономике (Pp. 101-112), национализме и коллективизации (Pp. 113-126), терроре и религии (Pp. 152-156, 169-185). Подобно Литвину, Кип завершает свою часть книги главой о внешней политике, рассматривая предвоенный период и зарождение “холодной войны” (Рр. 192-208). Особое внимание автор уделяет модному постмодернистскому историографическому течению, сфокусированному на изучении роли идентичности, повседневности, гендерной и культурной истории (Pp. 130-135, 138-147, 157-165).
Кип относится к тому поколению и к той группе историков, труды которых критически пересматриваются так называемыми ревизионистами и культурологами-постмодернистами. Он не испытывает особой симпатии к приверженцам этих школ, поэтому и озаглавил свой раздел книги предельно символично: “Сражаясь с ревизионизмом: новейшие западные публикации о сталинизме”. Надо отдать должное Кипу. Без надрыва и резких слов, на изящном английском, с некоторой долей сарказма он настойчиво проводит мысль о несостоятельности многих положений той литературы, которую условно вмещает в понятие “постмодернизм”. Правда, Кип неоднократно оговаривается и подчеркивает, что эта литература имеет определенные заслуги, что она расширила наши горизонты и представления о сталинском режиме, вовлекла в оборот новые источники. Вместе с тем почти в каждом подразделе главы он противопоставляет труды постмодернистов работам других ученых, и читатель сам получает возможность сделать заключение о том, что же “мешает” адекватному пониманию истории. Такая критика довольно убедительна. Кип показывает суесловие и запутанность мысли отдельных постмодернистов, их неумение совладать с предшествующей историографией и посмотреть на свой предмет исследования в контексте всей истории. Попытки “нормализовать” сталинский террор или полностью уйти от вопросов морали посредством изучения повседневности и культуры Кип резонно считает несостоятельными.
С учетом выбранной аудитории и спектра затронутых проблем можно сказать, что в целом авторы со своей задачей справились. Книга действительно вводит читателя в курс современной историографии, дает представление о новейших публикациях и дискуссиях среди ученых. Исследователь советской истории без упоминания этой книги обойтись уже не сможет.
Однако не думаю, что авторы хотели ограничиться лишь скромными рамками учебного пособия. Если судить по внушительной многоязычной библиографии и критическому настрою, то книга претендует на нечто большее. Поэтому посмотрим на нее с высоты планки, которую сами авторы задали для оценки работ своих коллег.
В первую очередь бросается в глаза то, что в тексте много говорится о Сталине, однако не совсем понятно, как быть со сталинизмом, вынесенным в заглавие книги. Что это за режим и каковы его черты? Авторы не дают определения этому явлению и не показывают, как оценивают его (и выделяют ли какие-то его сущностные черты) российские и западные историки. Кип упоминает о полемике и терминологических спорах, но сам ясно свою позицию не высказывает. О мировоззренческих взглядах авторов значительно больше говорит их нескрываемая симпатия к тоталитарной модели. Российский автор в полемику не вступает, но высоко оценивает работы, реанимирующие тоталитарный подход. Кип хорошо осведомлен, что именно “ревизионисты” фактически “похоронили” тоталитарную схему. Оспорить результаты их трудов ему сложно, поэтому в мягкой форме он пытается спасти некоторые черты этой концепции. Получается противоречиво и не очень убедительно. Сначала он утверждает, что, применяя к сталинскому времени термин “тоталитаризм”, всегда надо помнить о его ограниченности. Это отнюдь не всеобъемлющая теория, это даже и не модель, а в лучшем случае нечто вроде “наводящей на размышления концепции”. Однако затем Кип перечисляет основные черты, которые пропагандисты тоталитаризма традиционно приписывают эпохе Сталина, и находит их, с некоторыми оговорками, вполне приемлемыми (Pp. 97-99). Странный случай – теории нет, а наводит она на правильные мысли.^[2]
Щедрый на цитаты Кип в данном случае крайне лаконичен и не ссылается ни на одну немецкую работу. Почему? Да потому, что в современной немецкой историографии очень сложно найти серьезную работу, защищающую концепцию тоталитаризма. Подавляющее число историков ФРГ ее отвергает. Причем это отнюдь не постмодернисты. Среди них – Ханс Моммзен, Юрген Кокка, Вольфганг Випперман, показавшие несостоятельность доктрины именно на примере национал-социализма.^[3]
Так стоит ли употреблять термин, если все время необходимо оговариваться и отмечать его ограниченность? Здесь, впрочем, Кип считает, что “все методы имеют право на сосуществование, и у каждого из них можно чему-то научиться” (С. 99). Мысль крайне спорная, так как эволюция любого научного знания требует отказа от методов устаревших или себя не оправдавших. Одно дело сравнительный анализ (Моммзен и др.), а совсем другое – отождествление двух режимов (Х. Арендт, З. Бжезинский, Р. Пайпс и пр.). Кип соглашается с точкой зрения, что если бы “освободить” доктрину тоталитаризма от ее идеологической нагрузки, то она была бы “объективно полезна для понимания сути политического режима в СССР”. На мой взгляд, подобная идея утопична. С таким же успехом можно попытаться отделить юдофобию и антикоммунизм от национал-социализма и утверждать, что последний представлял вполне нормальную систему ценностей. Не стоит забывать, что с первых дней своего появления концепция тоталитаризма использовалась именно как идеологическое оружие.^[4]
К примеру, в послевоенной Англии отождествление нацизма и коммунизма с упором на плохие деяния Советского Союза приживалось с некоторым трудом. Совсем не случайно этим занимались несколько государственных инстанций. Специально созданный в рамках Foreign Office комитет по России, членами которого были видные дипломаты и политики, внимательно вникал в нюансы терминологии, дабы донести до сограждан идею порочности советского режима в удобной упаковке. Чиновникам не нравилось слово “сталинистский”. Слишком конкретно и слишком прямо оно увязывло власть в СССР с деяниями Сталина. Решили, что для антикоммунистической пропаганды лучше использовать общие фразы – “тоталитаризм”, “полицейское государство” и пр.^[5] Информационно-исследовательский отдел – другое подразделение английского внешнеполитического ведомства – предлагал распространять в прессе прямую аналогию “коммунизм = тирания = фашизм”. Одним из ведущих идеологических сотрудников отдела являлся Роберт Конквест, что отчасти объясняет предвзятость его последующих публикаций.^[6]
Кип задается вопросом, ответа на который не дает: “Почему же у доктрины так много поклонников в Восточной Европе, а не на Западе?” Среди возможных объяснений стоит обратить внимание на то, что в странах советского блока функции доктрины вновь оказались востребованными. Она недвусмысленно указывает на врага, приравнивает его к фашистам-нацистам и политически выгодно интерпретирует прошлое. Надо также учитывать, что в советских странах длительное время существовала разветвленная система пропаганды марксизма-ленинизма и подготовки соответствующих кадров. Тысячи гуманитариев заучивали постулаты теории, которая претендовала на объяснение любых аспектов окружающего мира. После коллапса этой системы в умах многих академических сотрудников, преподавателей школ и вузов, воцарился идейный хаос. На этом фоне доктрина “тоталитаризма” внешне выглядит довольно стройно и усваивается намного проще, чем разветвленные направления марксизма или других теорий. По сути, занятия “тоталитаризмом” и не требуют особых знаний – достаточно иметь представление о некоторых работах крупных “тоталитароведов”. Так как в “золотом фонде” литературы о “тоталитаризме” можно прочесть много взаимоисключающих и нечетких суждений, каждый любитель или профессионал найдет здесь что-то свое. Дальше все зависит от изобретательности и фантазии автора. В результате, рассуждения о “тоталитаризме” позволяют успешно имитировать научную деятельность. Подобная имитация характерна как для центральных, так и для периферийных образовательных учреждений России. Разумеется, для какой-то части обществоведов это также возможность приспособиться к жизни, продемонстрировать политическую корректность или лояльность. Вероятно, некоторым кажется, что таким образом они выглядят свежо, идут в ногу со временем.
Другой недостаток рецензируемой книги заключается в том, что авторам не всегда удается отделить околонаучную литературу о Сталине от серьезных исследований. Развесистая “историческая клюква” заполонила прилавки российских магазинов. Десятки книг с кричащими названиями претендуют на раскрытие “тайн” и “загадок” Сталина. Их авторы (писатели) имеют, как правило, смутное представление о профессии историка. Как оценить собственно научный вклад подобных публикаций? Если они помогают преодолевать сталинское наследие, то в чем это выражается и как это соотносится с научной тенденцией? Не секрет, что за всем этим стоят меркантильные интересы издательств. Чтобы продать свою продукцию в больших количествах, им крайне важно добиться благосклонности ученых. В странах Запада механизм отлажен почти до совершенства, когда еще до появления книги организуются шумная реклама и благожелательные отзывы специалистов. В качестве примера можно сослаться на работу британца Себага Монтефьори “Сталин: двор красного царя”.^[7] Вот и Кип называет ее “грандиозным исследованием”, основанным на “тщательном изучении” архивных источников (Pp. 101-102). Однако архивные познания Монтефьори вызывают сомнения. Хотя бы потому, что он не владеет русским языком. Конечно, это можно компенсировать усилиями ассистентов или утонченностью методологии. Впрочем, автору этих строк не удалось обнаружить в тексте этой книги каких-либо фактов, неизвестных западным историкам или российской прессе, а изощренность в методологии тоже не прослеживается. Перед нами обычное полухудожественное произведение, результат грамотного маркетинга, не имеющего отношения ни к науке, ни – тем более – к изучению сталинизма.
Главная претензия к работе Литвина и Кипа – это сознательное исключение из предмета исследования Второй мировой войны. Они оправдывают такой подход ограниченным объемом книги и слабым знанием сугубо военных аспектов темы. Действительно, историография войны чрезвычайно обширна, и разбираться в ней сложно. Однако вряд ли кто-то осмелился бы критиковать авторов за незнание толщины танковой брони, аспектов партизанского движения или потерь в конкретной фронтовой операции. Речь идет о проблеме в целом – о сталинизме, для которого война являлась центральным сюжетом. Какие черты режима проявились в годы войны, как их оценить, и почему, в конце концов, этот режим вышел из войны еще более сильным и окрепшим? Кстати, именно в российской военной историографии сталинское наследие проявляется особенно рельефно. Критических трудов на эту тему очень мало, поэтому крайне досадно, что авторы не упомянули самые принципиальные из них, например остро полемичную книгу А. Н. Мерцалова и Л. А. Мерцаловой “Сталинизм и война”.^[8] В этой неординарной работе присутствует анализ как историографии вопроса, так и сталинизма как явления, которому авторы дают определение, выявляют его сущностные черты, показывают его влияние на развитие страны. Причем речь часто идет о советской истории и историографии в целом.
Конечно, безупречных монографий не бывает, и никто из историографов не застрахован от ошибок. Книга Литвина и Кипа лишний раз демонстрирует, с какими сложнейшими проблемами приходится сталкиваться исследователям сталинизма. Перефразируя авторов, можно согласиться, что многое в политике Сталина уже не является загадкой, но все же наши представления о режиме еще слишком мозаичны и несбалансированны. Многие важные документы до сих пор засекречены, и трудно сказать, какой академический эффект принесет их рассекречивание. Однако можно с уверенностью констатировать (и рецензируемая книга – тому свидетельство), что происходит интеграция усилий ученых разных стран. Если эта тенденция будет отмечаться и далее, то результаты не заставят себя ждать.