Несмотря на то, что в предположении украинского историка Ярослава Грицака о перемещении центра украинской историографии из диаспоры на Украину^[1] есть определенный смысл, динамика и качество публикаций по украинской истории говорят скорее об обратном. Как бы ни старались историки Украины, их исследования во многом уступают тому, что создается в центрах украинских исследований на Западе. Последнее подтверждение этому – книга канадского украинского историка Сергея Екельчика “Сталинская империя памяти: Российско-украинские отношения в советском историческом воображении”. Он является автором ряда публикаций на английском^[2] и русском языках.^[3] Рецензируемая книга является первой монографией историка.
Новаторская работа Екельчика охватывает период, который ранее получал почти одностороннее прочтение. Ее автор пытается описать, как изменялась украинская идентичность в контексте эволюции советского государства именно в сталинское время. По словам Екельчика, он стремится к изучению явления “сталинской политики памяти”, параллельно ставя вопрос, возможно ли восприятие СССР как империи, и если да, то как рассматривать отношения Украины с Россией: как отношения колонии и метрополии? (Рр. 5-9). Раскрывая эти проблемы, Екельчик пополняет терминологический аппарат, опираясь в своем анализе на концепты “исторического воображения”,^[4] “мест памяти”, “сообществ памяти”.^[5] В этом можно заметить новую тенденцию развития украинских штудий: стремление к синтезу традиционного исторического анализа и подходов в изучении национализма с применением в данном случае методов французской историографии, близкой к “школе Анналов”.
Особенности подобной методологии и доступ к документам в восьми украинских и российских архивах позволили Екельчику проанализировать малоизученные проблемы и сделать довольно нетривиальные заключения. Один из ключевых тезисов его работы, в частности, гласит, что украинские историки были вынуждены лавировать между приверженностью национальным ценностям и требованиями лояльности советскому государству. Первое позволило им писать на украинском языке, второе требовало “вписывать” собственное видение национальной истории в учения о формациях, классовой борьбе и диктатуре пролетариата. Все это проявилось в своеобразном завуалированном “вспоминании нации”: “классовый анализ” и “этнопатриотический критерий” сосуществовали, а в историографии возобладала “патриотическая парадигма” (Рр. 15-21).
Трансформации национальной идентичности, вызванные войной, представляют отдельный сюжет. Советская и германская агрессия против Польши и начало Великой Отечественной войны привели к изменениям в “советской украинской исторической памяти”. Сочетание военной и национальной риторики вылилось в концепт “великой украинской нации”. Заслуживает внимания анализ того, как украинский патриотизм использовался в качестве идеологического орудия при наличии уже сложившегося политического словаря имперского типа. Примечательно то, что в годы войны украинская идентичность как бы расширила свою базу, распространив национальное прочтение на историю Галичины и украинизировав Львовский университет. В то же время война поставила перед украинскими интеллектуалами сложную проблему отношений с русскими, которые олицетворяли Москву и союзное руководство (Рр. 24-32), проблему особенно актуальную на фоне “обрусения” советского дискурса (“национал-большевизма”, как вслед за Николаем Устряловым и Михаилом Агурским его окрестил Дэвид Бранденбергер).^[6] В годы войны первыми были учреждены ордена Кутузова, Суворова и Нахимова, а орден Хмельницкого появился позднее. В такой ситуации проблемы истории Переяславской Рады и деятельности Хмельницкого оказались востребованными сами собой. Сами же эти исторические сюжеты использовались для подтверждения лояльности Украины по отношению к России. В частности, анализ сюжетов, связанных с присоединением к УССР Западной Украины, – одна из самых сильных сторон монографии. По мнению Екельчика, “украинизируя” Галичину, советские украинские интеллектуалы сделали, казалось бы, немыслимое: обратились к опыту украинского национального движения и по сути реализовали идеи М. Грушевского. Использование недоступных ранее архивных материалов придает анализу данной проблемы особый, почти микроисторический колорит: например, Екельчиком цитируется анонимное письмо из Львова московскому историку Б. Грекову, в котором высказывалось несогласие с украинизацией Львова, поскольку это “исконно русская земля”. Интересно то, что эта тенденция не получила развития, в то время как попытки деятелей украинской культуры доказать, что Львов – исконно украинский город, имели успех (Рр. 47-52).
Столкнувшись с фактом усиления русского элемента в советской культуре и социуме после 1945 г., украинские историки были вынуждены начать “поиск новой памяти”. Интересно предположение о том, что украинские интеллектуалы оказались в промежуточном положении между русскими и, например, бурятскими или осетинскими. С одной стороны, они не могли приступить к осуществлению проекта написания монументальной истории Украины, с другой – не могли ограничиться однотомной историей. Поэтому украинские авторы были вынуждены лавировать между этими тенденциями при том, что советская цензура периодически находила в их работах элементы национализма. Несмотря на это, украинские историки все же пытались создать историю Украины, которая включала бы в себя древний период. Если это можно было сделать с опорой на археологию, то с переосмыслением имперского времени возникали проблемы. Еще больше проблем появлялось при изучении формирования украинской нации. В результате в УССР утвердился симбиоз научной и партийной элит, который позволял гуманитариям вписывать свои выводы в официально принятые формулировки (Рр. 88-107). В данном случае, осознав, в каких сложных условиях украинские историки оберегали свою идентичность, можно понять, почему историография УССР была относительно национальной, но вместе с тем и “провинциальной, изолированной, сфокусированной на нескольких темах и концепциях”.^[7] Исследование Екельчика раскрывает именно истоки этой, по определению Грицака, провинциальности.
В главе “Определяя национальное наследие” Екельчик анализирует то, как украинские интеллектуалы интерпретировали, а советские институции использовали наследие классики украинской культуры. Этот синтез подчас приобретал странные формы: например, украинские интеллектуалы достаточно легко оперировали набором имен украинских классиков, упоминая их параллельно с “товарищем Сталиным”. С другой стороны, появлялись и трудности, так как образы классиков, объединенные в своеобразный “национальный пантеон”, использовались ранее украинскими националистами. Интересно предположение о связи отношения к классикам с культивацией “мест памяти” – национально и исторически значимых памятников культуры. Екельчик пишет, что “сталинские идеологи были не в состоянии изобрести особую советскую украинскую историческую традицию, которая была бы полностью отделена от украинского наследия, оберегаемого националистами” (Рр. 108-128).^[8]
Заключительная глава “Империя и нация в художественном воображении” посвящена анализу отношений украинской художественной и артистической интеллигенции с официальными советскими институтами культуры и власти. Касаясь проблемы отношения цензуры с писателями, историк отмечает, что в ряде случаев украинским авторам было легче публиковаться в Москве, чем в Киеве. Поэтому на Украине сложилась ситуация, при которой произведения на языке оригинала выходили позднее русских переводов. Последний превращался в своеобразную лицензию, служа проявлением благонадежности. Сталинская политика вместе с тем привела к тому, что прошлое в украинской литературе было деформировано: например, Хмельницкий рассматривался не как представитель национальной элиты, а как защитник интересов народных масс и сторонник последовательного сближения с Москвой. Это стало результатом искусственного культивирования “нерусских представлений о национальном прошлом”, в которых официальная историческая память требовала акцентировать внимание на дружбе русского и украинского народов при доминировании первого (Рр. 130-152). В данном случае возможна параллель между концепциями Екельчика и другого историка украинской диаспоры Мирослава Шкандрия, который рассматривает историческую прозу сталинского времени как “санкционированные художественные произведения”.^[9]
В заключении Сергей Екельчик возвращается к вопросу об имперской природе сталинского СССР. Пытаясь ответить на него, он предполагает, что сталинизм к концу своего существования вернулся к началам старого “буржуазного национализма”, то есть к идее того, что Советский Союз – это не государство нового типа, не новое общество, не диктатура пролетариата, а элементарная совокупность наций (Р. 161).
В целом книга Екельчика получилась удачной, что, возможно, лишь подтверждает мнение уже упоминавшегося выше Ярослава Грицака, утверждавшего, что Екельчик является, “возможно, самым творческим и восприимчивым к теории историком”.^[10] Прочтение работы также заставляет вспомнить о том, что ее автор – представитель новейшей волны эмиграции, получивший украинское постсоветское высшее образование и работавший в научных центрах Запада.
Появление книги свидетельствует о действительном “сокращении интеллектуального разрыва”^[11] между двумя украинскими историографиями – диаспорной и собственно национальной отечественной. Монография предлагает современное прочтение истории культурных аспектов украино-российских отношений в сталинском СССР. Важное в этом новом прочтении – это внимание к личностному, к повседневности, к деталям, которые почти всегда выпадают из сферы внимания историка. Это превращает научный анализ в исследование, в определенном отношении близкое по жанру к микроистории. С другой стороны, работа создана с опорой на классические исследования в области украинистики и теории национализма, что не только подчеркивает их статус, но и свидетельствует о преемственности в развитии западной историографии.
Отмечу, что монография Екельчика заметно раздвигает границы наших представлений об истории Украины сталинской эпохи. Несомненно, она будет интересна отечественным и западным историкам-украинистам. Хотелось бы выразить надежду, что со временем появится перевод книги на украинский или русский язык.