Сегодня невозможно представить мировую историографию советской истории без трудов Шейлы Фицпатрик. Войдя в англо-американскую академическую среду в 1970-е гг., она сразу оказалась в центре внимания, поскольку ее работы о сталинизме открывали новые перспективы изучения этого феномена. На рубеже 1960-x –1970-х гг. западная советология претерпела серьезные внутренние изменения. В послевоенные годы в ней задавали тон политологи, но к началу 1970-х гг. среди советологов значительно возросло количество историков. Слабость тоталитарной модели в объяснении послесталинских изменений в Советском Союзе была очевидной. Модель предполагала, что тоталитарные режимы бесконечно воспроизводят (“клонируют”) себя, а изменения допускала лишь как результат внешнего воздействия. Однако советский режим чрезвычайно заметно изменился и потерял многие черты, описанные ранее теоретиками тоталитаризма.
Отвержение тоталитарной модели было стартовой точкой для западного ревизионизма, ставшего реакцией части молодых ученых в США на доминирование исследователей старшего поколения, принадлежащих, с их точки зрения, к политизированной “научной школе холодной войны”. В течение 1960-х гг. эти теоретики подверглись атаке со стороны более критически настроенных представителей академического мира, которые отвергали то, что они считали “циничной манипуляцией политической теорией для службы интересам американской политики”.
Американский историк Александр Рабинович отмечал в интервью автору данной рецензионной статьи, что ревизионистская теория была создана поколением, на которое влияли интерес к социальной истории, вьетнамская война, возможность работы в Советском Союзе: “Когда появились первые ревизионистские работы, нам стало ясно, что мы не знаем советской истории. История, написанная в Советском Союзе, и советская история, написанная во время “холодной войны” в Соединенных Штатах, – это извращение реальности”.^[1]
Ревизионистский подход предполагал использование методов и концепций, заимствованных из других дисциплин, и был основан на методологии, признававшей наличие внутренних закономерностей развития советского общества. Спектр концепций, пришедших на смену тоталитарной модели, был достаточно широк. Это и структурализм, и бихевиоризм, и ряд холистских моделей, объяснявших политические процессы через действия социальных сил и политических институтов, конфликты и борьбу между ними. Ревизионистская историография не была монолитной, споры об уникальности советской системы, возможности ее сравнения с “обычными” западными политическими структурами шли в течение десятилетий и продолжаются до сегодняшнего дня.
Особенно остро дискутировался вопрос о применении “нетоталитарных” моделей в отношении сталинского периода советской истории. В 1970-е гг. многие молодые ученые были (или хотели быть) социальными историками. Частично это отражало текущие тенденции исторической профессии в целом. Но это также подразумевало убеждение, что движущими силами советского исторического развития были не только политика и идеология, как утверждала тоталитарная школа. Ревизионисты хотели акцентировать внимание на социальных силах и процессах. Фицпатрик писала, что советология наполнилась более глубоким содержанием в 1970-е гг., когда новая когорта социальных историков бросила вызов гегемонии политологов, хотя и была готова все еще ставить “старые советологические вопросы о политической системе”.^[2]
Отметим, что Фицпатрик с иронией относилась к вопросу о первенстве среди “ревизионистов”. “Я немного знала об американской советологии до приезда в США в начале 1970-х годов”,^[3] – вспоминала она. “Одним из первых американских советологов, с которыми я познакомилась, был Стивен Коэн. От него я и узнала о том, что среди советологов были ревизионисты и что я – одна из них”.^[4]
В послевоенные годы круг используемых западной советологией источников был чрезвычайно ограничен. Кроме архива Троцкого и смоленского архива, это были опубликованные работы, в первую очередь выступления советских руководителей, резолюции и решения высших органов КПСС, нереалистичная официальная статистика, идеологизированные научные публикации, советские и эмигрантские мемуары и московская пресса. Подчеркнем, что даже официальная провинциальная пресса была практически недоступна на Западе. Ник Барон определяет западную методологию работы с такими источниками как “идеографическую”, то есть основанную на догадках, предположениях, расшифровке символов.^[5] Адам Улам указывал, что изучение сталинизма представляет сложность для исследователя как в моральном, так и в техническом отношении. Он сравнивал работу ученых, стремящихся разгадать “интригующие исторические головоломки этого периода”, с действиями Пуаро, героя детективных романов Агаты Кристи.^[6]
Англо-американские исследователи должны были применять методы, которые принципиально отличались от используемых при изучении открытых западных политических систем. Фицпатрик не дискутировала специально с теоретиками тоталитарной модели, однако ее работы в значительной степени способствовали изменению направления вектора “детоталитаризации” с послесталинского периода советской истории на время “сталинской революции”.^[7] Она в первую очередь исследовала влияние сталинской политики на те группы советского общества, которые извлекали пользу из преобразований. В предисловии к сборнику “Культурная революция в России, 1928 – 1931” она писала, что авторы не стремятся в очередной раз рассматривать вопросы партийного вторжения в сферу культуры – традиционную тему западных исследований. Их интересовали аспекты, связанные с выдвижением рабочих, их вхождением в ряды интеллигенции, заинтересованностью в успешной реализации сталинских планов...^[8] Таким образом отвергалась одна из важнейших посылок тоталитарной концепции – полная пассивность общества.
Фицпатрик расширяла поле советологических исследований и заставляла отказываться от упрощенного понимания сталинизма. Во многих случаях сталинская политика приносила пользу отдельным социальным группам, сталинизм имел определенную социальную поддержку. Задача исследователей заключается именно в том, чтобы понять природу этой поддержки, так же как и природу сопротивления сталинскому режиму.
Наиболее пристальное внимание вызвали подходы Фицпатрик к таким принципиальным проблемам, как социальная стратификация советского общества 1930-х гг., последствия высокой социальной мобильности и соотношение инициативы “сверху” и “снизу”. Она подчеркивала, что социальные историки не могут удовлетвориться взглядом на общество как на единое целое и тезисом о противостоянии единого общества единому государству.
Среди западных исследователей была достаточно влиятельна точка зрения Троцкого и других марксистских критиков сталинизма, обративших внимание на возникновение новой социальной иерархии в 1930-е гг. Они считали, что на вершине иерархической пирамиды находилась бюрократия, которая контролировала средства производства (но не владела ими), обладала материальными привилегиями и тем самым была отделена от остального общества. Однако сама бюрократия была иерархичной, общественное положение и классовые интересы низов и верхушки значительно отличались, возможно, иногда даже противостояли друг другу. Когда Троцкий говорил о новом правящем классе, он имел в виду высший слой бюрократии. Но было неясно, где проходит линия разграничения между отдельными бюрократическими группами. Также существовала проблема идентификации профессиональной и технической интеллигенции, представители которой часто, но не всегда привлекались к работе государственных органов и институтов, иногда в административной роли, иногда просто как специалисты. Эта группа также имела материальные привилегии высшего слоя, высокое образование и другие элитные характеристики. Фицпатрик отмечала, что социальные историки, серьезно анализирующие общественную иерархию, должны определить, какую элиту они исследуют – марксистский “правящий класс” или просто группу, обладающую высоким статусом и экономическими привилегиями.^[9]
Хотя в контексте западных общественных наук термин “элита” нейтрален, в марксистской терминологии он звучал пренебрежительно. Но Фицпатрик считала, что это не является причиной для замены его эвфемизмом “интеллигенция”, с помощью которого советские марксисты пытались обойти сложную теоретическую проблему. Она подчеркивала, что западные историки не обязаны использовать терминологию марксистов, даже таких антисталинистов, как Троцкий и Джилас, только потому, что как профессионалы-советологи изучали марксистскую идеологию: “Термин ‘социальная мобильность’, например, почти не употребляется в марксизме, но чрезвычайно полезен для исследователей советского общества. Понятие ‘элита’ следует использовать в советологических исследованиях без уничижительного контекста, без оглядки на Троцкого или Джиласа”.^[10]
Фицпатрик настаивала на том, что общество нельзя анализировать в статичных терминах. Феномен высокой социальной мобильности только частично объяснялся специфической политикой режима. В большей степени это был неизбежный результат быстрой индустриализации Советского Союза, создавшей новые рабочие места для “белых и синих воротничков”. Определяющей тенденцией мобильности в сталинский период было движение “вверх”, в отличие от движения “вниз” привилегированных классов после революции и драматичных эпизодов чистки элиты в 1930-е годы. ^[11] Именно тезис о первостепенной значимости массового движения вверх по сравнению с воздействием террора на общество являлся принципиально новым для “новой когорты” ревизионистов. Эта позиция прежде всего и была подвергнута острой критике как сторонниками тоталитарной модели, так и представителями “первой волны” советологов-ревизионистов.
С высокой социальной мобильностью Фицпатрик связывала и вопрос о слабости социальных классов и общественных связей сталинского периода и, как результат, неспособности общества сопротивляться силе и экспансии государства. Высокий уровень государственного насилия, с ее точки зрения, также заслуживал переосмысления в контексте высокой социальной мобильности. Два этих явления не могли быть адекватно оценены одно без другого. С одной стороны, государственное насилие создавало вынужденную общественную мобильность, как в случаях депортации кулаков, экспроприации нэпманов, проведения “чисток” и депортации “классовых врагов”. С другой – спонтанная общественная мобильность в масштабах начала 1930-х гг. создавала для государства проблемы контроля, которые, в свою очередь, вызывали новые насильственные меры и ужесточение законодательства. Мобильность была не только следствием действий режима по преобразованию общества, но и препятствием для продолжения этого процесса. При всех амбициях режима реальный контроль, который он осуществлял, был зачастую ограничен. И два из этих факторов ограничения – непредсказуемая мобильность населения и ротация бюрократических кадров, выполняющих функции контроля.
Конечно, утверждение о том, что сталинское общество было иерархически стратифицированным, нельзя назвать открытием, поскольку это относится к любому обществу. И это утверждение само по себе не могло изменить взгляда на природу сталинизма. Социальные историки должны были искать ответы на вопросы о принципах стратификации, об отношениях между различными слоями, способах улучшения советскими гражданами своего социального и материального положения и защиты от различных потрясений.
Обосновывая необходимость пересмотра многих сложившихся в западной советологии взглядов, Фицпатрик настаивала на перенесении внимания историков сталинизма “вниз”, на изучение локальной истории. Социальные историки в целом склонны предпочитать взгляд “снизу” – изнутри общества или даже с позиций широких масс – правительственной или элитной точке зрения “сверху”.
В 1990-е гг. ситуация в сфере изучения советской истории значительно изменилась. Доступнее стали архивы, было установлено сотрудничество западных ученых с исследователями из стран бывшего СССР, опубликовано значительное количество новаторских научных работ, среди которых необходимо отметить новые книги Фицпатрик “Повседневный сталинизм: обычная жизнь в экстремальное время. Советский Союз в 1930-е гг.”, “Сталинизм: новые направления”, “Сталинское крестьянство: сопротивление и спасение в русской деревне после коллективизации”.^[12]
Фицпатрик обратилась к проблемам, которые были обозначены в ходе дискуссий 1970–1980-х гг. как важнейшие для понимания социального аспекта феномена сталинизма. Уже в статье 1993 г. “Как мыши кота хоронили. Показательные процессы в сельских районах СССР в 1937 г.” она пришла к выводу, что система руководства деревней продолжала плодить деспотов местного масштаба. Сталин и его соратники старались использовать ненависть обычного человека к местной власти, оправдывая “хорошего царя”. Историки традиционно считали, что русский крестьянин всегда был “наивным монархистом”. Однако на основании изучения сообщений местной и центральной советской печати о тридцати пяти показательных судебных процессах, проходивших в 1937 г. в сельских райцентрах России, Украины и Беларуси, Фицпатрик сделала заключение о глубоком убеждении крестьянства в том, что Сталин лично был ответствен за трагедию коллективизации.^[13]
Публикации последних лет могут служить ответом на многие вопросы, поднятые в ходе дискуссии середины 1980-х годов. Изучение социальной истории сталинской России оказалось не просто возможным, но и необходимым. Однако взгляды на социальную историю, понимание того, что она включает в себя, как соотносится с другими направлениями исторической науки, остаются предметом серьезного спора.
В конце ХХ в. широкое распространение в США получила “новая социальная история”, приверженцы которой настаивали на коренном изменении соотношения между социальной историей и историей интеллектуальной, ментальной. Они считали, что история общества и образующих его больших и малых групп не может изучаться в отрыве от истории систем ценностей, форм социального поведения, символов и ритуалов.
Рубеж ХХ – XXI вв. привнес в историографию советской истории новый импульс “лингвистического поворота”. Как справедливо отмечали Сергей Глебов, Марина Могильнер и Александр Семенов, “сегодня ‘филологический’ этап переписывания истории сталинизма сменил этап ‘социологический’, который проходил под влиянием социальных наук и модернизационной теории (данное направление получило название ‘ревизионизм’). На смену модернизации и структурной социальной истории пришли исследования культурных механизмов, языка и семантики советского общества.”^[14] Отметим, что при этом авторы ссылаются на междисциплинарную дискуссию о “советской субъективности”, организованную журналом “Ab Imperio” в 2002 г.
Новая работа Фицпатрик “Сорвать маски!”, изданная в 2005 г., безусловно, займет свое достойное место в контексте дискуссий вокруг нового направления исторических исследований. В историографической части “Введения” Фицпатрик пишет именно о своем отношении к работам молодых историков школы “советской субъективности”. Она подтверждает свою приверженность школе социальной истории, но объектом исследования называет культурную историю советского общества. При этом автор подчеркивает, что не собирается опровергать или поддерживать молодую генерацию американских историков. Ее цель – показать собственное понимание социокультурных процессов сталинского периода, обратив основное внимание на идентификацию и самоидентификацию советского человека в “классовом обществе”. Авторская идея базируется на признании чрезвычайной важности классовой стратификации для повседневной жизни советских людей. Она скептически относится к сталинской интерпретации марксистской теории классов, но серьезно – к “классовой классификации” граждан, проводимой государством. Если попытаться кратко выразить основную идею книги, то ее можно сформулировать следующим образом. Темой исследования является не вопрос о существовании или несуществовании классов в их советском понимании, а зависимость жизни человека от того, к какому классу (существующему или несуществующему) его приписало государство.
Фицпатрик предлагает читателю серию исторических очерков, написанных в 1990-е – 2000-е гг., опубликованных в различных периодических научных изданиях, дополненных оригинальными введением и заключением и впервые структурированных как единое издание, состоящее из пяти частей. В результате читатель получил качественный оригинальный продукт.
В первую часть “Классовая идентичность” входят разделы “Большевистское изобретение класса”, “Классовая идентичность в нэповском обществе” и “Класс и сословие”. Фицпатрик пишет о принципиальном отличии большевиков от революционеров-предшественников. “Воображаемая общность”, за которую боролись большевики в 1917 г., была не нацией (что бывало в прошлом), а классом – международным пролетариатом. И только после исчезновения иллюзии мировой революции была поставлена задача формирования социалистической, т.е. классовой нации (Р. 29). Поскольку идея класса была неотделима от идеи классовой борьбы, граждане нового революционного государства стремились улучшить свою классовую идентификацию, пытались различными способами подтвердить (или создать) принадлежность к “революционным” классам. Понимая это, власть постоянно проверяла граждан через бюрократические и гражданские процедуры. Призывы “Сорвать маски!”, “Разоблачить волков в овечьей шкуре!” оставались перманентно актуальными. Власть не верила гражданам, граждане пытались обмануть государство, подозревали друг друга, боялись попасть в категорию “врагов”. Создавалась ситуация порочного круга, когда все не верили всем и должны были постоянно доказывать свою лояльность в обстановке потенциального заговора классовых врагов.
Центральным парадоксом нэповского общества Фицпатрик считает сочетание хрупкости и важности индивидуальной классовой идентификации (P. 69). Можно спорить по поводу того, существовал или не существовал в СССР класс кулаков (вспомним сталинское “уничтожить кулачество как класс”), но категория “раскулаченные” – реальность. Автор приходит к выводу, что возникновение парадокса связано с реальным существованием в Советском Союзе не классов, а сословий. Сословная принадлежность связана не с социоэкономическим положением индивида, а с индивидуальными правами и обязательствами перед государством. Советские классы были виртуальными, но принадлежность к ним была реальной.
Вторую часть (“Жизни”) составили разделы “Жизнь под огнем”, “Два лица Анастасии”, “История крестьянина, борющегося за справедливость”, “Женские жизни”. Все они объединяются одной темой: влиянием государственной классовой политики на частную жизнь. Советские граждане вынуждены были публично доказывать свою классовую принадлежность. Без этого невозможно было стать членом партии, комсомола, профсоюза, получить должность в государственных структурах. Те, кто выслушивал или проверял автобиографии граждан, должны были проявлять бдительность. Таким образом, “срывание масок” превратилось в ежедневную практику сталинского Советского Союза (P. 103).
Третья часть (“Просьбы”) и четвертая (“Доносы”) подготовлены на основе писем советских граждан в органы власти. В разделе “Просители и граждане” представлена типологизация писем, которые направлялись жителями разнообразным адресатам: Сталину, членам Политбюро, секретарям обкомов, редакциям газет, правительственным органам, знаменитостям. Фицпатрик выделяет жанры: исповеди, просьбы о помощи, жалобы, предложения; исследует язык, манеру обращения, стиль, стереотипы самоидентификации авторов. Раздел “Патроны и клиенты” анализирует практику патронажа в Советском Союзе: кто мог быть патроном, как к нему следовало обращаться, иерархию патронажа. “Сигналы снизу” показывают, насколько широка и многообразна была практика доносительства, в том числе и на членов своей семьи (глава “Истории жен”).
Интересен для исследователя и раздел “Мир Остапа Бендера” в четвертой части – “Самозванцы”. “Ab Imperio” уже обращался к анализу журнальной статьи Фицпатрик, положенной в основу данного раздела.^[15] Так, И. Герасимов отмечал, что авторская интерпретация выглядит довольно шаткой: “остается непонятным о чем свидетельствуют описанные истории советских аферистов: то ли о том, что движение по созданию нового ‘советского’ субъекта было столь мощным, что вовлекло в свою орбиту даже жуликов, то ли о том, что само это движение было грандиозной аферой”.^[16] В книжном, переработанном варианте статьи на примере деятельности литературного персонажа, у которого был ряд реальных прототипов, Фицпатрик показывает внутреннюю слабость сталинского аппарата власти. Используя свой главный талант, умение “говорить языком большевиков” (отметим также, что эта оценка Фицпатрик может быть оспорена), Остап обходит редуты охранительных структур, успешно использует маски, сорвать которые оказывается не под силу государственной машине (P. 280).
Новая книга Фицпатрик углубила наше понимание сталинизма и вместе с тем подтвердила, что поле деятельности исследователей остается огромным. История во взаимодействии с другими социальными и гуманитарными науками способна дать варианты объяснения сталинизма и дает их. Тема остается востребованной как в англо-американской, так и в постсоветской академической среде. Происходит процесс углубления анализа, расширения предмета исследования. Сфера исследования истории сталинизма сегодня сопоставима с изучением кардинальных социальных и гуманитарных проблем, без понимания которых нельзя дать ответ на вопросы советской истории.