В 1866 г. в свет вышла книга молодого московского учёного В. О. Ключевского под названием “Сказания иностранцев о Московском государстве”. Книга эта начиналась следующим замечанием: “В отношениях западноевропейского мира к древней России есть две черты, по-видимому, исключающие одна другую и, однако же, существовавшие рядом благодаря особенным условиям, в которых находилась древняя Россия. С одной стороны, вследствие отчуждения между западною Европою и Россией… западноевропейское общество оставалось почти в совершенном неведении о положении и судьбах России; вследствие этого неведения в нём распространились и укоренились странные представления об этой стране”.^[1] Неведение и странные представления. Иногда кажется, что за прошедшие с выхода книги Ключевского 140 лет тут ничего не изменилось, разве что почвой, на которой вырастают эти самые развесистые, как пресловутая русская клюква, неведения и ошибочные представления, теперь являются не записки путешественников, а исследования учёных.
Сразу оговорюсь – речь здесь не о спорных гипотезах вроде концепций Д. Островского или Э. Кинана, с которыми можно соглашаться или спорить, а о работах, имеющих мало общего с наукой и призванных не освещать те или иные исторические факты, а решать проблемы отнюдь не научного свойства. Если учесть, как редко издаются у нас труды зарубежных русистов, появление подобных книг тем обиднее. К их категории, кажется, вполне можно отнести и сборник “Иван Грозный и иезуиты: Миссия Антонио Поссевино в Москве”, вышедший не так давно в московском издательстве “Аграф”.
Сборник, составленный И. В. Курукиным, содержит в себе четыре части: предисловие составителя (С. 3-12), трактат В. Делиуса “Антонио Поссевино и Иван Грозный. К истории церковной унии и Контрреформации в XVI столетии” (C. 13-150), избранные (составителем) сочинения самого Антонио Поссевино (С. 151-226) и примечания к последним двум частям (С. 227-251). Отметим, что некоторую научную ценность представляют разве что последние два раздела, да и то со значительными оговорками.
Начнём, собственно, с выяснения личности автора: в издании нет никаких указаний ни на год выхода книги Делиуса на языке оригинала, ни даже её немецкого названия. Максимум информации содержится в аннотации на обложке: “Исторический труд современного немецкого учёного”. Предисловие Курукина также хранит полное молчание по поводу биографии автора. Беглое изучение списка литературы, приложенного к работе Делиуса, позволяет выяснить, что самой последней по времени издания работой, им использованной, был выпуск “Ostkirchliche Studien” за 1961 г. (С. 236). Сводный каталог Кембриджского университета помогает внести большую ясность: в нём упоминается несколько работ Вальтера Делиуса (Walter Delius) и даже указана дата его рождения – 1899 г.^[2] Вероятно, составитель сборника имеет слишком широкие представления о том, кого следует именовать “современным учёным”. К моменту выхода этой книги на русском “современному учёному” шёл бы уже сто шестой год! Есть в указанном выше каталоге и интересующая нас работа (“Antonio Possevino SJ und Ivan Groznyj: ein Beitrag zur Geschichte der kirchlichen Union und der Gegenreformation des 16. Jahrhunderts”). Она вышла в Штутгарте в 1962 г. Штутгарт, напомню, находился тогда на территории Федеративной Республики Германии. Издательство, выпустившее книгу в рамках серии ежегодника “Kirche im Osten”, называлось “Evangelisches Verlagswerk”. Темы других работ Делиуса, упомянутых в каталоге, не имеют никакого отношения к русской истории и связаны скорее с общими проблемами догматики средневековой церкви или отдельными региональными сюжетами. Таким образом, ясно, что, хотя обращение автора к тематике связей православной и католической церквей не является совсем случайным,^[3] его, тем не менее, ни в коем случае нельзя считать специалистом не только по истории средневековой России, но даже и в области международных отношений XVI столетия.
В своём предисловии Курукин отмечает, что автор “глубоко проштудировал имеющуюся западную литературу по проблеме”, однако “отечественная ‘поссевиниана’ автору незнакома” (C. 8-9), и далее приводит список из 10 работ отечественных историков, которые в эту самую “поссевиниану” входят и которые, очевидно, по мнению автора предисловия, самому Делиусу следовало бы знать (С. 9). Беда только в том, что из десяти этих работ две вышли без малого через десять лет после публикации книги Делиуса (в 1973 и 1978 гг.), а ещё четыре указаны им в списке использованной литературы (С. 236-240)! Создаётся впечатление, что автор предисловия с трудом догадывается, к какой книге он это предисловие пишет, и даже не удосужился узнать простейшие биографические сведения о её авторе, поиск которых сейчас может занять едва ли более десяти минут. Отметим ещё два крайне странных момента, связанных с “Предисловием”. Курукин отмечает некоторые “несоответствия” текста Делиуса тексту Поссевино в рассказе о дарах папы Григория XIII Ивану Грозному и далее пишет: “На том же диспуте, согласно В. Делиусу, Иван Грозный провозгласил себя ‘главой светской и духовной власти’” (C. 9). Но дары-то передавались на приёме в Старице, 20 августа 1581 г., а диспут происходил в Москве 21 февраля следующего, 1582 г., и они вовсе не смешиваются исследователем, о каждом написано отдельно и о каждом – в своё время. Что здесь имел в виду автор предисловия – понять сложно. Равно как сложно понять, почему именно данные Поссевино о гибели царевича Ивана Ивановича кажутся ему “наиболее точными” “из всех имеющихся версий” (C. 11). Иезуит не только не был очевидцем данных событий, что вполне естественно, но и в Москве тогда отсутствовал. В ноябре 1581 г. он выполнял функции посредника на мирных переговорах в Яме Запольском, а в Москву впервые попал только в феврале 1582 года. Не отрицая важности его свидетельств, называть их “наиболее точными” кажется несколько странным.
Вернёмся теперь к тому, с чего и началось это небольшое отступление: к той литературе, которой автор пользовался при написании собственного труда. В “списке использованной литературы” (sic!), содержащем выстроенные в алфавитном порядке архивные материалы, опубликованные источники и историографию, содержится 72 наименования (С. 236-240). Из них только 9 – труды русских/советских учёных или источники, изданные на русском языке. Из этих 9 в примечаниях к тексту есть ссылки всего лишь на 4. Куда делись и как были использованы ещё пять (в том числе, например, “История государства Российского” Н. М. Карамзина) – совершенно не ясно, на них Делиус просто не ссылается. Большая часть литературы – работы второй половины XIX – начала XX вв., несколько устаревшие не только к настоящему моменту, но и ко времени написания собственно труда Делиуса. Выбор работ, не так далеко отнесённых во времени, также оставляет ощущение случайности: упоминание работы Р. Ю. Виппера “Иван Грозный” (1944) есть, а никаких сведений о гораздо более серьёзных и важных трудах, например А. А. Зимина или Р. Г. Скрынникова, нет, хотя первые их работы вполне могли попасть в круг зрения Делиуса. Впрочем, насколько можно судить по тексту, едва ли их использование отвечало целям и задачам автора. Что же, собственно, представляет собой его сочинение?
Работа состоит из девяти глав, в которых миссия Антонио Поссевино, папского дипломата, члена ордена иезуитов, выполнявшего роль посредника на польско-русских переговорах 1581-1582 гг., завершившихся подписанием Ям-Запольского перемирия, рассматривается на фоне общей картины религиозной жизни Европы второй половины XVI столетия как один из этапов налаживания дипломатических связей между Московией и Ватиканом и как составная часть движения Контрреформации, в рамках которого Святой Престол намеревался за счёт новых восточных территорий компенсировать свои потери в протестантских Англии, Германии и Швеции. Первые две главы посвящены общей предыстории вопроса и рассказывают о политической ситуации в Восточной Европе второй половины XVI века и о связях Московского государства и Ватикана в годы правления Ивана Грозного и при его предшественниках – Иване III и Василии III. Выбор именно этих двух тем действительно представляется бесспорным. Автор с самого начала даёт понять, как сложно в миссии 1581-1582 гг. переплелись политика и религия. Третья глава подводит нас непосредственно к тем событиям, которые предшествовали миссии Поссевино: попыткам лютеран сблизиться с православной церковью, планам контрреформации в Польше и Швеции, а также миссии Истомы Шевригина в Ватикане с просьбой о папском посредничестве в заключении мира с Польшей. Следующие четыре главы, собственно, и рассказывают о миссии Антонио Поссевино. Восьмая глава знакомит нас с обратным путём иезуита в Ватикан. А заключительная, девятая, судя по названию (“Образ России в произведениях Поссевино”), должна представить общий концептуальный очерк взглядов папского дипломата на Московское царство. Такова структура работы. Выглядит она вполне логично, но тот способ, к которому автор прибег, чтобы воплотить её на бумаге, кажется менее бесспорным.
Первое, что бросается в глаза, – это полное незнание автором основ источниковедческого анализа и критики источника. На страницах работы пересказываются многочисленные дипломатические документы, письма и ответы на них, и все эти увлекательные объёмные пересказы не заканчиваются никакими выводами исследователя. В большинстве случаев он принимает на веру сведения источника, и зачастую это приводит к откровенным курьёзам. Особенно когда дело касается собственно жизни в средневековой Руси: о ней автор ничего, кроме сведений наблюдательного иезуита, и не знает. Вот только несколько примеров. Рассказывая о планах возможной женитьбы Грозного на племяннице Елизаветы I Мэри Гастингс, Делиус пишет: “Миссия его (Ф. Писемского. – В. А.) оказалась безуспешной. О Мэри Гастингс он сообщал Ивану: у неё стройный стан, бледное лицо, серые глаза, светлые волосы, прямой нос, длинные тонкие пальцы. А это как раз и не соответствовало московским представлениям о красоте. Здесь ценили полноту, широкие талию и плечи” (C. 86). Исходя из логики текста, получается, что брак этот не состоялся исключительно из-за странных вкусов “московита”, и только! Однако очевидно, что если бы с точки зрения политики этот союз показался выгодным обеим сторонам, никакие внешние данные невесты в расчёт бы просто не принимались. Далее, говоря об отъезде Поссевино из Старицы на переговоры с поляками, автор указывает, что один из его спутников был отправлен обратно в Ватикан, к папе, а другие остались при царе Иване в качестве фактических заложников, причём у дверей их комнаты “стояли три боярина и крестьяне в качестве стражников. Так они вынуждены были жить до возвращения Поссевино” (C. 92). Если учесть, что переговоры заняли почти полгода, не знаешь, кого и жалеть больше: взятых под арест иезуитов или этих самых трёх бояр, вынужденных вместо заседаний Боярской Думы сидеть у дверей “латинян” в окружении крестьян. Понятно, что папский дипломат, не вдававшийся в подробности московской жизни, мог написать такое. Но вот почему это повторяет без малейших комментариев учёный двадцатого века, неясно. Таким же некритическим отношением к источнику характеризуется и описание самих переговоров в Яме Запольском. Автор перечисляет членов русской делегации: “князь Дмитрий Елецкий, наместник Кашина, Роман Олферьев, наместник Козельска и секретари Верещагин и Свиязев” (C. 100). Очевидно, что факт создания фиктивных наместничеств специально для дипломатических переговоров, обычный для русской практики XVI века, ему совершенно неизвестен.
Впрочем, когда автор всё же высказывает свою точку зрения, ситуация едва ли упрощается. Дело в том, что взгляд его на “московитов” явно сформировался ещё до написания книги и едва ли как-то связан с историческими источниками, по крайней мере XVI века. Вот описание московского гонца Шевригина, отправленного в Ватикан в 1580 г.: “Ни своим обликом, ни своими знаниями он не мог соперничать с итальянскими дипломатами, но ему, как и его государю, была свойственна изрядная доля ловкости и хитрости, и этим он не отличался от остальных московитов своего времени” (C. 62). Буквально через несколько страниц тема “московитской” хитрости подчёркивается вновь: “В письме Ивана сочетались крестьянская хитрость и наивность” (C. 65). А вот в затруднительное положение попадает сам царь, Иван Грозный: “Он вместе со своим окружением остановился и почесал себе затылок – типичный жест смущения у славянина” (C. 121). Смелое социо-антропологическое наблюдение. Нет никаких оснований не считать всё это авторской точкой зрения: слова представлены без кавычек, без ссылок на источник, как умозрительное заключение, а не как цитата. Хитрость и наивность московитов дополняются тотальной безграмотностью – во всей Москве нет ни одного человека, который бы мог прочесть греческий текст установлений Флорентийского собора (C. 16). Но и эти досадные черты национального характера блекнут, когда автор (Делиус, в ФРГ в 1962 г., а не Поссевино в Ватикане в 1582 г.) приступает к описанию личности русского царя, Ивана Грозного. Первое, что приходит на ум, – это известная характеристика, данная Грозному П. И. Ковалевским: “параноик с манией преследования”.^[4] Но Ковалевский хотя бы был врачом, а Делиус всё же историк. Вот он описывает первую встречу царя и иезуита: “Поссевино видел перед собой человека ещё в расцвете сил; но в его глазах, лишённых блеска, уже угадывалось разрушительное действие распутной жизни. Выражение лица Ивана не сулило, согласно наблюдениям Поссевино, ничего хорошего. Груз его варварских преступлений и страшных эксцессов (sic!) оставил на нём свою печать” (C. 89). Более чем живописное описание, к тексту Поссевино, правда, не имеющее никакого отношения. Что за “страшные эксцессы” оставили свою “печать” на лице монарха, автор, к сожалению, не поясняет. Не поясняет он также и того, на основании каких источников даёт следующее описание, яркости которого позавидовал бы, пожалуй, и великий романтик Ф. Шиллер: “Тем временем настал пост. Иван неделю провёл по своему обыкновению в молитвах, в посте и в благочестивых раздумьях. Следующую неделю он провёл в постели и был дальше, чем обычно, от поста и молитв. Вопрос остаётся, как этот насильник мог сочетать весть о спасении со своей кровавой жизнью” (C. 117). Даже не будем вдаваться в подробности этой тирады, вышедшей под маркой “Евангелического издательства”, просто посмотрим, чем она заканчивается: “Но его ‘христианское’ поведение не было просто чудовищным лицемерием и кощунством” (C. 117). Чем же оно тогда было? Этого автор нам не сообщает.
Как видим, он не слишком благоволит “московским” персонажам своего исследования. Справедливости ради отметим, по ходу дела достаётся и полякам: королева Анна, сестра Сигизмунда II, называется “перевалившей за пятьдесят нимфоманкой” (C. 18).
Личностные характеристики – дело сложное, до определённой степени их можно списать на личность самого автора. Куда хуже, когда в угоду концепции допускается откровенная перелицовка источника, а и к этому “запрещённому” приёму Делиус также прибегает. Вот, например, описывая диспут Поссевино и Ивана Грозного, он пишет: “Согласно заметкам Поссевино, Иван закричал: ‘Знай, твой папа не пастырь, а волк!’ В своём отчёте Поссевино этих слов не привёл” (C. 112). Исходя из последнего утверждения, можно предположить, что автор обратился к русскому тексту прений. Выдержка из него опубликована тут же, в комментариях к “Беседам о религии” (C. 244). Там читаем: “В конце диспута Грозный в ответ на многоречивые доводы иезуита в гневе сказал: ‘Который папа не по Христову учению и не по апостольскому преданию почнёт жити, и тот папа волк есть, а не пастырь’” (C. 244). Разница ясна: Иван Грозный не называл волком папу Григория XIII (как передаёт слова источника Делиус), он высказался гипотетически о том первосвященнике, который отвергнет заветы Христа и апостолов. Это придаёт всей фразе совершенно другой оттенок. Следующий пример вольного обращения с источником – рассказ о первой встрече Антонио Поссевино и Ивана Грозного в Старице, в августе 1581 г., автор завершает словами: “Поссевино с удивлением заметил, что Иван после каждой аудиенции мыл руки в золотом сосуде, чтобы оградить себя от заразы” (C. 90). В отличие от предыдущих примеров, здесь Делиус всё же даёт сноску, но не на Поссевино, которого якобы цитирует, а на Н. П. Лихачева, писавшего о Поссевино в 1903 году. Почему? Очень просто, потому что ничего подобного на этой церемонии итальянский иезуит не видел. Он был действительно удивлён таким обычаем русских государей, но не после того, как сам стал его очевидцем, а после того, как прочёл о нём в книге Сигизмунда Герберштейна, который и сам его не видел и писал о нём с чужих слов. В феврале 1582 г. Поссевино написал об этом царю, уговаривая его отказаться от такого дурного обычая, аргументируя необходимость отказа тем, что иные европейские государи к нему из-за этого послов своих не присылают. На что получил прямой ответ московских бояр: “Того у нас не ведетца, как живут послы или посланники, и государь бы руки умывал тех для послов… то сам, Антоней, все у государя видел еси, и не одинова, как у государя был многижда на посолстве”.^[5] Этот ответ бояр должен был бы быть знаком Делиусу, поскольку том “Памятников дипломатических сношений” есть в списке использованной им литературы, однако сведения источника остались невостребованными. Почему? Думается, что ответить на этот вопрос можно.
Ближе к концу своей работы Делиус пишет о первостепенных целях, стоявших зимой 1582 г. перед Поссевино: “...прежде всего он должен был пробить брешь в той стене непонимания и незнания, которая стояла между Иваном и его советниками, с одной стороны, и западным христианством – с другой, стене, воздвигнутой Москвой. Подобно несокрушимому бастиону стояли накопившиеся за столетия обвинения с московской стороны по целому ряду вопросов” (C. 107). Именно так, западное христианство и восточная схизма. Деспот Иван и просвещённый иезуит, миссионер в полном смысле этого слова. Желая подчеркнуть эту миссионерскую функцию Поссевино, Делиус допускает откровенные логические неувязки: сначала он пишет, что Иван Грозный “держал в руках все нити переговоров в Яме Запольском” (C. 105), а уже на следующей странице первоочередной задачей прибывшего в Москву “из избы переговоров” Поссевино определяет “разъяснить Ивану смысл заключённого в Яме Запольском мирного договора” (C. 106). Одно исключает другое. Или человек руководит переговорами, или ему нужно разъяснять, чем же они закончились.
Причинно-следственные связи носят несколько странный характер в повествовании Делиуса. Последняя глава работы явно это показывает. Он цитирует Поссевино, но цитирует, модернизируя: “Иван и его предшественники испытывали панический страх перед контактами с Западом (очевидно, поэтому регулярно отправляя туда посольства, о которых сам же Делиус писал в начале книги, поэтому же затеяли и Ливонскую войну, о завершении которой собственно вся книга. – Прим. В. А.), ибо опасались за свою власть; поэтому железным занавесом они отгородили свою страну от остального мира. Их подданные не общаются с иностранцами. Только посланцы царя имеют возможность выезжать за границу. Чтобы воспрепятствовать бегству за границу, все подданные лишены права иметь корабли. Местному населению в Москве строжайше запрещено общаться с иностранными посланцами” (C. 147-148). Едва ли есть необходимость комментировать этот абзац. Упоминание “железного занавеса” говорит само за себя.
Не лишённая некоторого научного интереса в отдельных своих частях работа Делиуса была издана в разгар “холодной войны” в Евангелическом издательстве “капиталистического” Штутгарта не просто как узкоспециальное исследование. И писалась она также не как подобное исследование. Работа эта несёт на себе все черты того времени, когда она создавалась, и появление её на русском языке сейчас, через сорок лет после написания, имеет разве что историографический интерес. Однако в этом случае работа должна была бы быть издана с соответствующим научно-справочным аппаратом, а не c таким “безликим” предисловием и слепыми ссылками. Комментарий к текстам самого Поссевино, отметим, был просто автоматически перенесён из предыдущего издания 1983 года. При этом составители сборника не учли, что ими же самими тот текст Поссевино был сокращён, поэтому множество перекрёстных ссылок указывают на отсутствующие в этом издании данные. Лакуны эти в ряде случаев никак не оговорены: вот, например, ссылка 12 к “Московскому посольству” отсылает к примечанию 36 к “Письмам” (С. 248). А у “Писем” здесь всего 13 примечаний (C. 241-243). Примеры можно приводить ещё и ещё. Так, шведский король Юхан III именуется то Юханом, то Иоганном, а то и вовсе – Иоанном (C. 12, 22, 59). Иногда создаётся ощущение, что это три разных человека. Едва ли подобное отношение к работе можно считать правильным.
В итоге складывается странная ситуация: сначала автор не слишком критично подошёл к сведениям источников, а затем и издатели, решившие выпустить в свет на русском языке его работу, также подошли к ней как к “факту, равному себе”, без истории и биографии. Что получилось – мы видели. Как тут не вспомнить слова, сказанные московскими боярами тому самому Антонио Поссевино по поводу другой, куда более достойной книги: “Нечего старых таких баламутных книг слушати”.^[6] Действительно, “слушати” стоит едва ли, но читать иногда бывает крайне занятно.