В историографии уже аксиомой стало утверждение, что Первая мировая война коренным образом изменила лицо польской деревни: с одной стороны, оказала глубокое влияние на внутренний деревенский уклад, с другой – способствовала укреплению позиций крестьянства в польском обществе в целом.^[1] Однако до сих пор обобщающей монографии по этой проблеме не было. Этот период, как правило, включался в общую характеристику истории польского крестьянства со второй половины XIX в. до обретения Польшей независимости в 1918 г.^[2] Работа Марека Пшенёсло является первой попыткой написания истории крестьянства одной из частей разделенной Речи Посполитой, а именно Царства Польского, с 1914 по 1918 гг.
Работа состоит из девяти разделов. Первые два раздела касаются экономических вопросов функционирования деревни в годы Первой мировой войны. Первый раздел посвящен проблеме оценки численности крестьянства и наличного имущества в канун войны, а также ущербу, нанесенному сельскому хозяйству. Здесь предпринимается попытка показать демографические перемены на польских землях, входивших в состав Российской империи, вызванные принудительным выселением, добровольным переездом в Россию, а также мобилизацией в российскую армию мужского населения и военными потерями. Во втором разделе рассматривается политика оккупантов, а именно Германии и Австро-Венгрии, в отношении сельского хозяйства и ее влияние на положение крестьянских хозяйств. Определив демографические и экономические рамки, в которых функционировало крестьянство, автор идет по пути представления жизни деревни на микроуровне, показывая влияние войны на крестьянские будни. Посвященный этому сюжету третий раздел содержит следующие главы: хозяйство и семья; жилищные условия, одежда, питание и состояние здоровья, а также отношения с соседями и виды отдыха. Отношению крестьянства к трем символам замкнутого крестьянского мира – помещику, ксендзу и учителю – посвящен следующий раздел. Им завершается представление традиционного еще для второй половины XIX в. круга интересов крестьянства. Последующие разделы посвящены политическому, гражданскому и национальному сознанию крестьян. Здесь оговаривается деятельность политических партий в деревне, социальная активность крестьянства, отношение крестьян к идее государственности, к польским вооруженным отрядам и к захватчикам: Австро-Венгрии, Пруссии и России.
Работа Пшенёсло основана на широкой источниковой базе. Задействованы материалы, хранящиеся как в центральных польских архивах, так и в провинциальных. Привлекается материал трех церковных архивов Польши. Кроме того, автор работал в заграничных архивах, а именно в архивах Вены, Львова и Москвы. Им отмечается, что для реализации поставленной задачи наиболее плодотворной оказалась работа в Военном архиве в Вене, а также в ГАРФе, где хранится часть материалов канцелярии варшавского генерал-губернатора. В том, что касается дел за период Первой мировой войны, материалы ГАРФа, по его мнению, значительно богаче по сравнению с основной коллекцией документов канцелярии генерал-губернатора, которая в настоящее время находится в Главном архиве старых актов в Варшаве (S. 8). В работе используются как документы различных государственных и негосударственных организаций, статистические данные, так и личные источники, а именно воспоминания и письма читателей в газеты.
Исходным пунктом в реконструкции восприятия действительности крестьянином является для Пшенёсло идея хозяйства как основы существования крестьянской семьи. С точки зрения его стабильности и развития крестьянин дает оценку происходящему. Именно этот подход (манифестом которого в польском случае стала работа Витольда Кули и Яцека Кохановича “Крестьянство”),^[3] используемый в этнографических исследованиях прежде всего при изучении крестьянской семьи,^[4] Пшенёсло объединяет с анализом отношения крестьянства к текущим событиям военных лет.
Примером тому могут служить главы, посвященные отношению крестьянства к захватчикам. Как пишет автор, “российские войска, которые действовали на территории Царства Польского, на начальном этапе войны в отношении местного населения вели себя достаточно корректно. Как правило, оплачивали реквизируемые продукты и услуги населения. Влияние экономического фактора на рост симпатии к русским был виден и в тех районах Царства Польского, которые были заселены немецкими колонистами. Из опасения, что они могут сотрудничать с армиями Австро-Венгрии и Пруссии, в профилактических целях значительная их часть была депортирована в глубь империи. Земли, оставшиеся после переселения колонистов, передавались польским крестьянам в аренду. Многие из них рассчитывали, что аренда будет долгосрочной и что землю удастся оставить за собой навсегда. Жители Царства Польского зачастую охотно принимали участие в организуемых российскими войсками работах по возведению укреплений и рытью окопов. Эти работы хорошо оплачивались” (S. 304-305). Отрицательное отношение проявляется к русской армии со стороны местного крестьянства, когда учащаются случаи грабежей и разбоя солдат (S. 306). “Определенно, – пишет автор книги об отношении к оккупационным режимам Австро-Венгрии и Пруссии, – лишь часть крестьян была в состоянии заметить и оценить позитивные перемены, которые происходили в некоторых сферах жизни Царства Польского после 1915 г… Как правило, крестьяне Царства Польского относились к оккупантам достаточно пассивно. Они пытались приспособиться к существующей ситуации” (S. 322).
Представляется, что исходными методологическими принципами при написании работы для Пшенёсло стали наработки исследователей, занимавшихся в 1960-1970 гг. изучением людовского движения. Упоминая об интересе к изучению общественных движений в Польше, Анджей Грабский отмечает, что “история рабочего движения была и осталась в условиях ПНР ‘партийной’ историографией ПОРП (Польской объединенной рабочей партии) так же, как изучаемая начиная с 1960-х годов во всех основных гуманитарных центрах страны история людовского движения, которая в большей или меньшей степени представляла собой партийную историографию ОКП (Объединенной крестьянской партией)”.^[5] В рамках этой “партийной историографии” крайне интересные исследования по развитию национального самосознания еще в 1970-е гг. проводил Моленда, обративший, в частности, внимание вслед за Томасом и Знанецким, а также Кулей на личные источники. Он подчеркивал важность организации празднования национальных годовщин (восстания Костюшки, восстания 1863 г.) и создания общественных организаций в деревне для понимания развития национального самосознания, а также говорил о влиянии Первой мировой войны на рост национального сознания, укрепление позиций молодежи в деревне. Пшенёсло использует в своей книге некоторые из предлагаемых Молендой сюжеты. Можно даже сказать, что он идет по уже намеченным исследовательским линиям, не внося ничего нового в методологию исследования.
Для работы Пшенёсло характерен определенный пересмотр оценок, успевших утвердиться в польской историографии 1960-1970-х годов. Однако этот пересмотр носит несколько, если так можно выразиться, затушеванный характер. Например, в послевоенной польской историографии особое внимание уделялось изучению домашнего образования, определяемого как “тайное”. Одним из основных исследователей “тайного образования” в Царстве Польском являлась Хелена Бродовская. Изучив материалы прессы, полицейских рапортов и воспоминания, она пришла к выводу, что крестьяне стихийно начали создавать тайные школы уже в 70-х годах XIX века. Количество тайных школ росло, по ее мнению, по мере усиления русификации и было одним из ярких проявлений национального самосознания крестьянства.^[6] В последующих исследованиях, как, например, в “Истории школьного образования”, в работах таких историков, как Мария Бернацкая и Зенон Кмечик, предложенная Бродовской интерпретация феномена получения образования вне государственной (российской) школы не подвергалась сомнению.^[7] Лишь в недавно изданной работе Менджецкий пришел к выводу о том, что нельзя воспринимать нелегализованные деревенские школы как результат сознательной патриотической деятельности.^[8] Следует сказать, что к началу XX столетия в крестьянском сознании обучение грамоте носило практический характер, было определенным навыком, которому так или иначе стоило научиться. Интерпретация этого явления полицией как нелегальной деятельности, а исследователями – как центров тайного образования, видимо, не всегда совпадала с пониманием обучения самими крестьянами. Пшенёсло эту проблему специально не оговаривает, в основном тексте термин “тайная школа” превращается у него в “неформальную школу”, в которой обучение могли вести, например, более образованные крестьяне (S. 204). Лишь в тексте ссылки на данные, представленные в работе Бродовской, говорится о “тайном образовании”.
Подобным образом можно оценить и представление темы национального самосознания, о которой речь идет как во введении, так и в заключении. Несмотря на то, что начиная с пятого раздела рассматриваются сюжеты, связанные с проблемой политического, гражданского и национального сознания крестьянства, тема развития национального самосознания отдельно не оговаривается. Обращает на себя внимание отсутствие в книге тезиса (характерного для людовской историографии) о ведущей роли крестьянства в воссоздании Польского государства – остается непонятным, согласен автор с ним или нет.
Следует сказать, что для книги в принципе характерно отсутствие ярко выраженной позиции автора по ключевым вопросам. Читая работу, сложно проследить основные цели и задачи исследования. Зачастую создается впечатление, что ее фактографическая сторона подменяет собой аналитическую. Стремление все и вся измерить, представить по каждому вопросу какие-то данные приводит к несколько несуразным, на наш взгляд, высказываниям. Например, в начале главы, посвященной отношению крестьянства к католическим священникам, читаем: “На самом деле позиция духовенства постепенно ослабевала, но в годы Первой мировой войны несмотря ни на что была достаточно сильной, хотя с уверенностью можно сказать, что она уже не была такой, как во второй половине XIX в.” (S. 184-185). Так каким же все-таки было положение духовенства, как к нему относились крестьяне – это остается неясным.
Нельзя не отметить, что автор не обсуждает проблему мариавитского движения, которое как раз и могло бы прояснить интересующий автора вопрос об отношении к католическому духовенству в крестьянской среде. Описываемые Пшенёсло конфликтные ситуации, возникающие между прихожанами и священниками, по сути своей мало чем отличались от конфликтов XVI – XVIII веков. На рубеже XIX – XX столетий эти конфликтные ситуации находят выражение в движении мариавитов и зараняжей. Основным лозунгом движения мариавитов, которое возникло в Царстве Польском в 1893 г., было требование лучших священников.^[9] Позиция движения, сформировавшегося вокруг народной газеты “Заране”, в отношении священнослужителей была сходной. Гонения со стороны католической церкви на участников этого движения настолько обострили ситуацию на местах,^[10] что сведение описания событий тех лет к фразе “определенное влияние на перемены, происходившие в сфере отношения крестьян к священникам, оказывала пресса людовского движения” (S. 187) несколько искажает действительность.
В заключение следует сказать, что, несомненно, монографическое исследование Пшенёсло стало важным явлением в изучении крестьянства Польши. Кроме широкой источниковой базы, о которой уже говорилось, следует обратить внимание на детальное представление в работе польской библиографии.