“Clio Moderna” – отличное название для исторического журнала, значимое и интеллектуальное, готовящее нас к встрече с музой истории. Группа казанских историков под руководством профессора И. И. Шарифжанова сумела превратить свой журнал в интересное и регулярное издание, по которому можно судить об уровне развития отечественной исторической науки в России, не в Москве или Петербурге, а именно в России, что весьма немаловажно. “Moderna” – второе слово в названии – также радует: специализированный журнал по новой (модерной) истории необходим научному сообществу, ибо отечественный журнал “Новая и новейшая история” не может, а подчас и не способен удовлетворить интересы всего цеха новистов. К тому же, в этом московском журнале редко удается в действительности ознакомиться с тем, чем сейчас занимаются коллеги по всей стране. С нашим ощущением совпали и цели, поставленные редакцией при организации рецензируемого издания, а именно “создание… самостоятельного регионального издания для всех историков, специализирующихся в области изучения зарубежных стран нового и новейшего времени” с целью “обогатить историческую информацию оригинальными исследованиями, разнообразить палитру научных проблем и авторских представлений” (Вып. 1, C. 5). Надо отметить, что редакционной коллегии журнала в четырех номерах, выпущенных с 1999 по 2003 гг., удалось реализовать свои цели и действительно продемонстрировать региональный уровень развития исследований по новой истории России.
Редколлегия выделила несколько постоянных рубрик, весьма традиционных для научного журнала: “Статьи”, “Сообщения”, “Рецензии”, “Хроника” (прибавим к ним и такие любопытные разделы, как “Теория”, “Историография” и “Публикации”). В предварительных комментариях надо также отметить и то, что некоторые номера имеют тематическую направленность, а именно: третий выпуск журнала посвящен столетию со дня смерти лорда Актона, четвертый – историографии “буржуазных” революций раннего нового времени. Здесь видно сильное влияние главного редактора сборника – профессора Шарифжанова, крупного специалиста по историографии Английской революции и британской историографии XIX – XX веков в целом.
В тематическом отношении журнал отдает должное традиционным направлениям развития новистики в России: история Великобритании освещается в 9 статьях и публикациях, Франции – в 6 статьях; Германии – в 5, США – в 11, история Восточной Европы – в четырех статьях и России – в 6. Ряд статей посвящен теоретическим аспектам исторической науки и истории колониализма. В хронологическом отношении большинство публикаций относится к истории XIX – XX вв. и имеет историографический характер, то есть представляет особый вид исследования – своеобразную историю идей. Единой же методологической линии в журнале не наблюдается.
История США оказывается наиболее представленной на страницах журнала, давая нам возможность сделать несколько выводов. Три публикации по данной тематике принадлежат Р. В. Пеньковцеву – это отрывки из его кандидатской диссертации “Политика Вудро Вильсона в освещении российской периодической печати: 1912 – первая половина 1917 гг.” (Казань, 2001). Подробно освещая реформационную деятельность Вудро Вильсона (“Реформистская парадигма В. Вильсона в рамках курса ‘Новой свободы’ в освещении российской периодической печати” (Вып. 1, С. 166-184) и “Вудро Вильсон: годы вне политики (1856-1910)” (Вып. 2, С. 135-149), автор приходит к выводу о том, что “благотворное влияние этих преобразований сказывается в США и по сей день”. “Реформизм Вудро Вильсона вызывал восторженную поддержку русской прессы”, – пишет Пеньковцев. Русская либеральная пресса, по его мнению, “представляет собой уникальный источник, позволяющий не только изучать трансформацию политического курса США в правление 28-го президента, но и проследить, каким предстал В. Вильсон в глазах россиян начала века” (Вып. 1, С. 183-184). Каким же все-таки представал Вильсон в глазах россиян, остается, впрочем, неясным. Обе статьи отличает отсутствие хоть какой-нибудь теоретической основы в исследовании, например ссылок на методы имагологии, которая помогла бы организовать разрозненные данные, выбранные из источников. Более того, изучение образов (имиджей) России и США, а также отдельных аспектов политики этих двух стран – традиционная тема для отечественной историографии, поэтому библиография этого вопроса обширна (то же самое относится и к американской историографии). В статье же не упоминаются ни такая классическая биография, как “Вудро Вильсон: 28-й президент США”, написанная Дэвидом Коллинзом, ни классическая работа Нильса Торстена “Политическое мышление Вудро Вильсона”,^[1] не говоря уже о работах 1990-х годов.
В русле традиционных концепций и выводов написаны и статьи С. А. Мартышкина о японо-американских отношениях и проблемах японской эмиграции (“Период ‘Ебиеси дзидай’ в истории японской иммиграции в США” (Вып. 3, С. 175-181) и “Дальневосточная политика У. Г. Тафта (1909-1913 годы)” (Вып. 4, С. 127-141). Извлечением из собственной кандидатской диссертации является и статья Л. Ш. Абдульмановой “Формирование ‘вьетнамского синдрома’ в общественно-политической жизни США и позиция американских президентов” (Вып. 2, С. 47-65). Вывод о том, что президенты США считали вьетнамскую войну элементом “холодной войны”, идеи которой они пытались претворить в жизнь без учета всех геополитических факторов (С. 64), вполне традиционен и адекватен цитировавшимся в статье источникам.
Гораздо интереснее материалы, направленные на изучение современных полей исторического знания, затрагивающие взаимоотношения США и России. Здесь хотелось бы выделить статьи Шарифжанова “История России на страницах школьных учебников США” (Вып. 2, С. 18-46) и А. А. Сальниковой “Кто и как будет изучать российскую историю в США в XXI веке: к вопросу о формировании образа историка-россиеведа в американской историографии” (Вып. 1, С. 84-100). В статьях упоминается о тех противоречиях, предубеждениях и идеологических клише, которые неизменно используются в процессе взаимопознания. Так, Шарифжанов, проанализировав достаточно большое количество американских учебников истории, отмечает, что, несмотря на большой выбор учебных пособий и отсутствие единых стандартов преподавания истории в США, учебники, тем не менее, зачастую сходным образом трактуют узловые моменты российской истории и роль ее ключевых фигур, а также имеют много общего в концептуальных подходах (Вып. 2, С. 25). В целом исследование Шарифжанова показывает, что в американских учебниках уделяется достаточно большое внимание истории России, причем не только последних двух-трех столетий, но и Киевской, и Московской Руси. Однако изложение самой истории не свободно от идеологического наследия “холодной войны”: образ России как “бедной”, “отсталой” и “тоталитарной” державы все еще доминирует (С. 45-46).
Сальникова анализирует, каким же должен быть образ историка-русиста в представлении американских славистов. В своей статье она отмечает, что в Америке стало складываться ощущение кризиса россиеведения, что связано с общим падением интереса к российской истории и отходом от изучения традиционной истории в сторону полидисциплинарных штудий (Вып. 1, С. 85-87). Проанализированные ею публикации в ведущих американских исторических журналах показывают, что в них по-прежнему основное место продолжают занимать статьи и рецензии, посвященные позднеимперской России и проблемам советологии. С другой стороны, усиление внимания к исследованиям их российских коллег внушает оптимизм. В целом, по мнению Сальниковой, происходит формирование нового поколения историков-русистов, применяющих новые методологии, что способствует глубокому и разностороннему изучению проблем российской истории и ее источников (С. 99-100). Проведенный Сальниковой и Шарифжановым анализ мы рассматриваем как пример рефлексии отечественных историков, направленной на осмысление собственного положения в науке.
Четвертый выпуск журнала практически полностью посвящен историографии революций раннего нового времени, что видится важным событием, поскольку уже давно пришло время для пересмотра до сих пор бытующей в отечественной историографии марксистской, а точнее советской концепции буржуазных революций XVII-XVIII веков. Если концепции Французской революции подлежат активному пересмотру и здесь очевидна необходимость внедрения новой методологии изучения (статья З. А. Чеканцевой, Вып. 4, С. 25-41), то события в Англии середины XVII века так и остаются “буржуазной революцией” (статья О. В. Бодрова “М. Ковалевский как историк Английской буржуазной революции XVII века”, Вып. 4, С. 62-87). Чеканцева, один из ведущих специалистов по истории Французской революции, подробно анализирует эпистемологическую и методологическую составные части современной французской историографии проблемы. Статьи же, посвященные Английской революции и другим аспектам историографии британской истории (например, Ф. У. Мейтленду и “критическому направлению” конца XIX – начала XX вв., Вып. 3, С. 156-160; Вып. 4, С. 107-126), а также историографии пуританского движения в эпоху Елизаветы Тюдор (Вып. 2, С. 106-122), так и находятся на уровне методологической борьбы с позитивизмом конца XIX века. Проблема даже заключается не в том, что авторы обращаются к творчеству ранних просветителей (Адисона и Стиля, маркиза Галифакса) или М. М. Ковалевского (великого русского историка и социолога), но в том, как происходит интерпретация их наследия в рамках современной эпистемологической ситуации, сложившейся в британской исторической науке. Стоит отметить хотя бы тот факт, что события середины XVII века интерпретируются исключительно как “революция” (и более того – как “буржуазная революция”) вопреки мощному течению в современной британской историографии, давно предлагающему другие подходы к осмыслению гражданских войн середины XVII века (о них, кстати, достаточно подробно писал в свое время еще Шарифжанов). Ситуация, сложившаяся в российском англоведении, вполне отражает основные проблемы современной российской историографии зарубежной истории: методологическое обновление происходит медленно и опирается на традиции, сложившиеся в рамках тех или иных школ или направлений изучения отдельных стран. Если российское франковедение всегда отличалось творческими подходами к новым полям знания, а видным франковедам удалось под влиянием “Анналов” создать сильную школу, если при изучении истории США всегда господствовал политический подход, который обусловливался обслуживанием идеологии “холодной войны” и был направлен на изучение внешнеполитических аспектов деятельности США, то англоведение сильно “пострадало” от сосредоточения основных исследований на колониальной политике, аграрных аспектах и демократических движениях во время “революции”, на просветителях и “парламентской демократии”. К сожалению, работы Л. П. Репиной, посвященные новым направлениям британской историографии, а также немногочисленные работы по социальной истории Англии так и остаются каплей в море на фоне господства морально устаревшего нарративного “монстра” – описаний вигско-торийской борьбы за легитимацию власти.
Впрочем, стоит отметить, что в журнале сделана попытка освещения и новых полей исторического знания. Статьи А. А. Сальниковой об автобиографии как источнике изучения истории (“‘Пред зеркалом’: автобиография, ее специфика и особенности применения современными зарубежными историками”, Вып. 2, С. 88-105) и историографии проблемы детства (“Детство как миф: некоторые аспекты изучения российско-советского детства в зарубежной историографии”, Вып. 3, С. 107-119) показывают состояние изученности этих проблем в современной зарубежной историографии. Особенно важным представляется то, что историография эта раскрывает подчас неожиданные аспекты изучения. Сальникова показывает, как автобиография может стать способом изучения истории через призму субъективного анализа исторического процесса самим историком. Изучение и мифологизация детства также тесно стыкуются с проблемами интерпретации исторического процесса, позволяя применять психоаналитические концепции, что может дать интересные результаты.
Т. А. Шанская (“‘Ох уж эти французы!’ Теоретические и обыденные представления о русско-французском культурном диалоге начала XIX века”, Вып. 3, С. 139-155) раскрыла сущность формирования мифов о русско-французских отношениях. Автор детально показывает, как мифологизация французской жизни представителями русской интеллектуальной элиты решительным образом повлияла на создание определенной историографии этого вопроса и наоборот. В частности, Шанская говорит о преувеличении “нашей любви к Франции”, которая до сих пор считается своего рода аксиомой. Изученные ею источники говорят о гораздо более сложных отношениях между двумя странами, испытавших взлеты и падения. Эта статья особенно важна для деконструирования многих сложившихся в повседневном обиходе мифов, связанных с образом других культур, которые легко становятся достоянием, а часто и базовой посылкой исторических академических исследований.
Оценивая рецензируемое издание в целом, надо отметить, что оно является порождением своего времени в самом лучшем смысле этого слова, адекватно отражая сложившуюся в отечественной историографии ситуацию. Еще раз подчеркнем региональный характер издания, выводящий таким образом развитие истории из-под контроля центра и способствующий созданию региональных центров изучения зарубежной истории, то есть некоторому плюрализму и независимости в исследовательской работе.