Болезненный для России на протяжении двух столетий еврейский вопрос скоро рассосется сам собой – такой вывод напрашивается из демографических данных. В 1897 г. в пределах Российской империи проживали 5.2 млн. евреев, в 1939-1940 гг. в СССР - 3.02 млн., в 1989 г. – 1,45 млн., в 2000 г. в России – менее 400 тыс. Доля евреев в населении упала с 4.15% в 1897 г. до 0.27% в 2000 г. – более чем в 15 раз. Оставшиеся в России не имеют шансов увеличить численность еврейской общины из-за низкого демографического потенциала. По данным микропереписи 1994 г., средний возраст российских евреев - 52.8 года (против 36.2 года у населения России в целом), доля детей и подростков в еврейском населении - 6.8% (в среднем по России 23.2%), доля лиц пенсионного возраста – 46.6% (в среднем по России - 20.9%). Интенсивные ассимиляционные процессы ускоряют физическую депопуляцию. 89% евреев назвали родным языком русский (в 1897 г. - 1.3 %) и лишь 10.6% - иврит или идиш (в 1897 г. – 96.9%). Доля детей, рожденных еврейской матерью от нееврейского отца, за 1989-1994 гг. увеличилась с 58 до 68%; 89% детей, родившихся в смешанных браках, были записаны русскими.^[1] Некогда самая мощная еврейская диаспора в мире обречена на исчезновение. Впрочем, если евреи не начнут возвращаться в Россию. Но для этого, как минимум, жизненный уровень в России должен приблизиться к американскому, немецкому или хотя бы израильскому. Надежды на это призрачны, по крайней мере, в близкой перспективе.
Так стоит ли ворошить прошлое? Стоит, считает А. И. Солженицын, “ради поиска доброжелательных решений на будущее”, чтобы “посильно разглядеть для будущего взаимодоступные и добрые пути русско-еврейских отношений” (с. 7 – здесь и далее указывается страница в книге А. И. Солженицына). На мой взгляд, интересная и поучительная книга выполняет поставленную задачу.
Первая часть двухтомного труда посвящена истории сосуществования евреев и русских “в исторических, политических, бытовых и культурных отношениях” (с. 8) в составе Российской империи со времени трех разделов Польши в 1772-1795 гг. и до 1917 г. По жанру новое произведение вряд ли можно отнести к академической исторической монографии – в нем слишком много эмоциональности, заинтересованности, субъективности. Писатель и не претендует на роль профессионального историка – он выступает скорее как публицист. Однако он мастерски использует опубликованную литературу, в которой он хорошо ориентируется, включая то, что историки называют источниками (документы, мемуары, прессу и т.п.), и, опираясь на художественную интуицию и огромный жизненный опыт, делает интересные наблюдения и выводы. Солженицын избрал симпатичную для читателя манеру изложения: примерно две трети текста книги – цитаты из записок современников, прессы, а также изложение документов. Автор не избегает обсуждения самых острых и спорных вопросов (погромы, дело Бейлиса, “Книга кагалов” Якова Брафмана и др.) и не уходит от ответов, хотя иногда отвечает иносказательно или словами современников. Как известно, объективной картины прошлого в принципе не существует, каждый автор находится под влиянием своих установок, пристрастий и опыта. Писатель представляет, насколько это возможно, два взгляда – еврейский и русский – на каждую проблему, благодаря чему читатель имеет возможность посмотреть на описываемые события с разных сторон и оценить их значение самостоятельно. Сам А. И. Солженицын отдает предпочтение русской точке зрения.
Книга, естественно, не могла охватить все сюжеты еврейского вопроса – эта непосильная задача для одного автора. Имеется огромная литература (только на русском написано намного более 7 тыс. книг и статей),^[2] остается много нерешенных проблем, изучение которых требует усилий многих профессиональных историков. Внимание Солженицына сосредоточено на изменении правового и экономического положения евреев, государственной политике в еврейском вопросе и борьбе в правительственных сферах по различным аспектам этой политики. Государство и евреи, общество и евреи, народ и евреи – вот главные сюжеты книги. Меньше внимания уделено социальному и культурному развитию еврейского народа и совсем мало – внутренней жизни еврейской диаспоры. Книга посвящена истории ашкеназов, проживавших в европейской части империи; история бухарских, крымских (крымчаков), кавказских евреев затрагивается эпизодически. Как известно, исследование истории евреев было свернуто в 1928-1929 гг. и в 1930-е гг. постепенно еврейская историография была ликвидирована. Только на рубеже 1980-1990-х гг. началось возрождение еврейской историографии, перед которой, по мнению экспертов в данном вопросе, стоит задача не восполнения “белых пятен”, а нового осмысления истории евреев в России.^[3] Книга Солженицына находится в этом русле переосмысления истории российских евреев. Это первая обобщающая работа за последние 75 лет после известной книги Ю. И. Гессена “История евреев в России” (1925, 1927. Т. 1, 2.), в которой прослеживается история евреев до 1881 г. Судя по ссылкам и содержанию, Солженицын во многом руководствовался этим исследованием – не случайно критики упрекали Гессена в том, что у него еврейская история дается “в отражении русского мнения”.
Солженицын считает, что отношения между евреями и окружающим населением (напомним, что это были главным образом украинцы, белорусы и поляки) были сложными и трудными и всесторонне исследует причины взаимного антагонизма и недоверия. Помимо культурных и религиозных различий, православных россиян смущала еврейская замкнутость; они подозрительно относились к предпринимательской деятельности евреев и их нелюбви к земледелию. Простой человек считал евреев христопродавцами, распявшими его Бога. С другой стороны, усилия правительства включить евреев в общий строй российской жизни наталкивались на их упорное сопротивление. Несмотря на все соблазны и притеснения, они не поддавались ассимиляции и не смешивались с окружающим их населением. “Общество израильских христиан”, созданное под покровительством Александра I в 1817 г., давало евреям, принявшим христианство, землю, освобождение от налогов на 25 лет и от любой гражданской и военной службы навечно, самоуправление, право на винокурение и другие привилегии. Однако в течение всего периода существования общества, 1817-1833 гг., оно не сумело поселить на отведенные земли ни одного “израильского христианина”. Николай I пытался строгими мерами (ликвидация кагальной организации, учреждение раввинских училищ, распространение рекрутской повинности на евреев) разрушить еврейскую изолированность. Но и строгости не помогали. Евреи твердо отстаивали свою обособленность и после Великих реформ 1860-1870-х гг. “Более чем двухтысячелетнее сохранение еврейского народа вызывает изумление и уважение”, – говорит Солженицын. По его мнению, это единство достигалось благодаря высокой внутренней организации еврейского населения: раввин, духовный суд и кагал управляли евреями безо всякого отношения к гражданскому начальству (с. 35). Кагал, с одной стороны, защищал евреев, с другой – ограждал “окаменелую религиозно-национальную жизнь от ударов времени”. Огромное большинство евреев не только не тяготились кагальной организацией, но и полагали, что это лучшее для них общественное устройство. Даже после формального упразднения кагалов в 1844 г. еврейские общины во многом сохранили традиционную организационную структуру (с. 86). На мой взгляд, кагал был типичной социальной организацией традиционного еврейского общества, наподобие сельской общины или европейских городских цехов в доиндустриальную эпоху. Действительно, можно согласиться с Солженицыным, что устойчивость еврейской культуры была феноменальной. В 1897 г., после ста лет совместной с русскими жизни, 96.6% евреев считали родным языком идиш. Причем даже на Кавказе, в Средней Азии, Сибири и внутренних губерниях, где они были вкраплены в ничтожном количестве среди массы нееврейского населения, идиш оставался родным для 81% евреев. Всего 40 725 евреев (0.8%) считали родным языком русский, и только 8856 человек из более чем 5 млн. не исповедовали иудейскую веру.^[4] Общее число обращений в христианство в течение всего XIX в. оценивается ничтожно малой цифрой - в 85 тыс.^[5]
Евреи, по Солженицыну, на свою культурную изоляцию смотрели иначе. “С точки зрения ортодоксально-религиозной: пребывание в рассеяньи есть историческое наказание Израиля за прошлые грехи. И надо пережить это рассеянье так, чтобы заслужить от Господа прощение и возврат в Палестину. А для этого – надо неукоснительно жить по Закону (Талмуду – Б. М.) и никак не смешиваться с окружающими народами, в этом и испытание” (с. 85-86).
Существенное значение для взаимной неприязни между евреями и славянскими народами имела религиозная рознь, позднее вхождение евреев в состав России, повышенная экономическая, социальная, политическая, в особенности революционная активность евреев. Групповые интересы евреев и окружающего населения часто расходились. Солженицын предполагает, что еврейская экономическая деятельность пострадала в результате отмены крепостного права в 1861 г. (с. 147) или введения государственной винной монополии в 1894-1896 гг. (с. 294). Много евреев было занято в тех сферах экономики, которые традиционно вызывали недоверие у простого народа, связывались с эксплуатацией и нечестными доходами – занимались винными откупами, торговали, служили управляющими у помещиков, продавали водку, занимались кредитованием или ростовщичеством. Можно добавить, что высокая конкурентоспособность евреев многое объясняет в недружественном отношении к ним со стороны других этносов. Например, именно армянские купцы, проигрывавшие евреям экономическую конкуренцию в Одессе, были инициаторами еврейских погромов в Одессе в 1829, 1859 и 1871 гг. Пожалуй, никто не мог выдерживать конкуренцию с евреями на ниве образования. Дело здесь не в природных способностях различных этносов, а в привычке евреев учиться с раннего детства, в их усидчивости, настойчивости и дисциплинированности, в уважении знания, в наличии огромного стимула для получения образования. Евреи с высшим образованием освобождались от всех дискриминационных ограничений. Юноше, имевшему глубокие познания в Талмуде, легко можно было найти богатую невесту; женихи экзаменовались на знание Талмуда и помолвка могла расстроиться, если проверка не обнаруживала глубокого знания; а на свадьбе женихи обязаны были произносить ученые речи и получали за это подарки – тем больше, чем удачнее были речи.^[6]
Солженицын внимательно прослеживает политику правительства в еврейском вопросе и приходит к выводу, что до 1880-х гг. законодательство, с некоторыми исключениями, было чуждо тенденции возлагать на евреев бoльшие повинности и ограничения, чем на остальных подданных (с. 101). Он указывает, что двойные подати, введенные для евреев в 1794 г. с целью стимулировать их переселение в Новороссию, просуществовали только до 1808 г. (с. 71). Он справедливо возражает против преувеличения тягости рекрутской повинности, введенной Николаем I для евреев в 1827 г. В годы наибольшего набора евреев-кантонистов, 1847-1854 гг., они составляли 2.4% от всех российских кантонистов, следовательно, их доля не превышала процента еврейского населения, равного в те годы 2.6 %. Солженицын осуждает наборы малолетних евреев в армию и способы их обращения в христианство, но вместе с тем рассказы о насильственной христианизации считает намеренно преувеличенными, а рассказ о самоутоплении нескольких сотен кантонистов, не пожелавших креститься, переходящий из книги в книгу^[7], относит к народной легенде (с. 102-103). Большинство правительственных мер, направленных на преодоление еврейской замкнутости или подрыв их традиционных занятий с целью примирить с местным населением, оказались временными и несостоятельными и вызывали неудовольствие евреев: например, их выселение из деревень западных губерний для пресечения их винного промысла, запрет держать корчмы и харчевни, содержать почтовые станции, брать винные откупа, заниматься винокурением, переселения в Сибирь, приобщение к сельскому хозяйству. Правительство само вынуждено было вскоре после введения ограничений их отменять, так как они шли во вред нееврейскому населению и казенному интересу.
Те ограничения, которые существовали для еврейского населения, находились, считает Солженицын, как правило, в рамках существовавших законов и ограничений для других категорий населения, а не изобретались специально для евреев (с. 117). Черта еврейской оседлости – несомненное зло. Все же вряд ли ее введение было обусловлено особым отношением к евреям. До Великих реформ 1860-1870-х гг. российские крестьяне и мещане были также повсеместно ограничены в передвижениях и были прикреплены к месту жительства, а в случае с помещичьими крестьянами (более половины всего населения страны) – и к владельцу. Правительство распространило на евреев общую крепостническую норму. Однако существование черты после Великих реформ являлось явной дискриминацией евреев. Солженицын правильно указывает, что при большом желании черта обходилась как на законных основаниях гильдейскими купцами, ремесленниками, дипломированной интеллигенцией, так и нелегально. В Петербурге и Москве в 1881 проживали 17 тыс. и около 16 тыс. евреев соответственно (около 2% населения столиц) (с. 145), в Киеве, несмотря на запрещение, – 11%.^[8] К 1897 г. численность евреев за пределами черты увеличилась в 9 раз по сравнению с 1880 г. и достигла 315 тыс. (с. 206). Тем не менее черта оседлости серьезно ограничивала еврейскую географическую и социальную мобильность, о чем можно судить, сравнивая расселение евреев до и после 1917 г. По данным переписи 1897 г., в черте оседлости 48.8% евреев проживали в городах, 33.1% – в местечках и 18.1% – в селах.^[9] В 1939 г., всего через 22 года после уничтожения черты оседлости, ее покинули 37% евреев. В селах и бывших местечках осталось 13% еврейского населения, а 87% проживали в городах, преимущественно крупных с населением свыше 500 тыс. человек, в том числе 31% в четырех городах: Киеве (282 тыс.), Москве (252 тыс.), Ленинграде (200 тыс.) и Одессе (200 тыс.). Расселение советских евреев до войны напоминало их расселение в других странах, где не было черты оседлости, и показывает, как расселились бы евреи до революции 1917 г. в России, не будь черты оседлости.^[10]
Во время Великих реформ 1860-1870-х гг. политика в отношении евреев на короткое время стала либеральной, но после убийства Александра II в 1881 г. она все более и более ужесточалась: последовало запрещение владеть недвижимостью, арендовать землю и вновь поселяться в деревне, становиться присяжными и частными поверенными; ограничивалось поступление на государственную службу, евреи устранялись от участия в земском и городском самоуправлении и др.; доля евреев среди новобранцев увеличилась до 4.8% и стала превышать их долю среди населения (4.2 %), несмотря на сильное уклонение от службы в армии (с. 152). Пожалуй, антиеврейская политика достигла своего апогея в 1887 г., когда была введена процентная норма для приема евреев в средние и высшие государственные учебные заведения, слегка превышавшая их долю в населении: в черте оседлости – 10%, вне черты – 5%, в столицах – 3%. Причины изменения еврейской политики состояли в том, что в правительственных кругах было распространено мнение о так называемой еврейской эксплуатации и вредности для крестьянства экономической деятельности евреев, занятых в хлебной и винной торговле и финансовых операциях, их религиозном фанатизме, равнодушии к российским интересам и симпатии к революционному движению (с. 270-271).
В качестве оправдания антиеврейского законодательства часто приводились сведения об уклонении евреев от призыва на военную службу после 1874 г. (с.151-152). Действительно, уклонения были массовыми, по проценту уклонившихся евреи шли впереди всех, причем со временем доля уклонявшихся возрастала. За 1901-1908 гг. доля евреев, уклонившихся от призыва, увеличилась с 7.1 до 37.1%, а “русских” (русских, украинцев и белорусов) – с 0.03 до 0.3%.^[11] Евреи боялись службы в армии и уклонялись от нее всеми доступными способами. И это понятно – по языковым, культурным и религиозным обстоятельствам жизнь в армии для еврея представляла большие трудности. Огромный рост числа евреев в гимназиях и университетах в 1870-1880-е гг. в значительной степени объяснялся льготами, которые давали дипломы для отбывания воинской повинности (с. 164-165). В российской армии еврею, не принявшему христианство, стать офицером было практически невозможно, и евреи со специальными знаниями чаще отбывали службу рядовыми. “Естественно, что они не рвались служить в такой армии” (с. 483).
В качестве важного аргумента в пользу антиеврейского законодательства часто приводились сведения об участии евреев в революционном движении. С. Ю. Витте в 1903 г. говорил, что евреи дают 50% революционеров. Согласно данным командующего Сибирским военным округом Н. Н. Сухотина, на 1 января 1905 г. среди 4526 политических поднадзорных во всей Сибири на долю евреев приходилось 37%, русских – 41.9, поляков – 13.8, кавказских народов – 3.2, прибалтийских народов – 1.9, прочих – 2.2% (с. 237). Однако данные о национальности 7 тыс. самых активных революционеров, сосланных в Сибирь в 1907-1917 гг., говорят, что Витте и Сухотин преувеличивали вклад евреев в революционное дело. Если сопоставить долю национальности в населении с ее долей среди революционеров, а революционную активность русских принять за единицу, то окажется, что латыши были в 8 раз активнее русских, евреи – в 4, поляки – в 3, армяне и грузины – в 2 раза. Остальные народы проявляли слабую активность. Наименее активными были украинцы и белорусы. Первые были в 3 раза менее активными, чем русские, вторые – в 11 раз. Таким образом, евреи уступали латышам по революционной активности в 2 раза и на их долю приходилось менее 16% революционеров – в 2-2.5 раза меньше, чем по Витте и Сухотину. Среди руководства революционных организаций лица нерусского происхождения преобладали. Однако даже среди лидеров социалистов-революционеров и большевиков, где евреев было относительно больше, чем представителей других этносов, они не составляли большинства. В значительном меньшинстве находились евреи среди меньшевиков и других революционных и либеральных партий.^[12]А среди 469 революционеров-народников, привлеченных в 1871–1879 гг. за антиправительственную деятельность к суду, евреи составляли всего 4.9%, в то время как русские – 70.8%, украинцы – 11.7%, поляки – 5.8%, остальные – еще меньше. С учетом относительной численности каждого из народов, наиболее политически активными среди народников были русские, затем евреи, армяне, украинцы и поляки, грузины, немцы, эстонцы, латыши, белорусы. Приведенные данные не дают оснований считать, что именно евреям Россия обязана революциями.^[13]
Солженицын правильно отмечает, что “еврейское революционное движение стало качественно важной составляющей революционности общерусской” (с. 213), что участие евреев в движении со временем увеличивалось и их роль становилась заметнее и влиятельнее (с. 237). Он дает такое объяснение их повышенной революционности: “Так как еврейское равноправие оставалось одним из главных лозунгов всероссийского революционного движения, то в голове и груди каждого еврейского юноши, пошедшего в российскую революцию, сохранялось, что он продолжает служить интересам еврейства: занимаясь революцией, он тем самым борется и за еврейское равноправие”. Было распространено убеждение, что освобождение евреев в России может осуществиться только в результате свержения царской власти. Даже умеренная часть еврейской буржуазии свои чаяния и надежды возлагала на освободительное движение, поэтому и еврейское юношество воспитывалось в “идеологическом поле” постоянного раздражения против российского образа правления (с. 239). Солженицын уверен, что активное участие евреев в революционном движении подогревалось либералами и революционерами. “Как и в Европе, многообразный рост еврейских устремлений не мог не вызвать у русских общественных слоев – у кого тревогу, у кого резкое противодействие, но у кого ж и сочувствие. А у кого и политический расчет. Как народовольцы в 1881 сообразили выгоду сыграть на еврейском вопросе (тогда – в направлении травли), – так, спустя время, российские либерально-радикальные круги, левое крыло общества, сметило и усвоило надолго – выгоду использовать еврейский вопрос как весомую политическую карту в борьбе с самодержавием: всячески растравлять, что равноправия евреев в России нельзя добиться никаким другим путем, кроме полного свержения самодержавия. <…> И этот козырь, без зазрения совести, уже не выпускался революционерами из рук, использовался до самого 1917 года” (с. 318).
Однако Солженицын резко выступает против мифа о еврейском заговоре. “Петербургские верхи поддавались соблазнительно простому объяснению, что вся революция, отначала и целиком, есть злобная еврейская затея и часть мирового иудо-масонского заговора. <…> Давно бы Россия была в зените мировой славы и могущества, если бы не евреи!” (с. 415) <…> “Нет, никак не сказать, что евреи ‘устроили’ революцию Пятого или Семнадцатого годов, как их не устраивала и ни одна другая, в целом, нация. Да и не русские, ни украинцы, в целом как нация, не устраивали еврейских погромов” (с. 416).
Ограничительными мерами правительство надеялось также поддержать русских в их конкуренции с евреями не только в делах экономических, но и культурных. Как говорил К. П. Победоносцев еврейскому банкиру Мирицу фон-Гиршу, политика правительства исходит из того, что, “благодаря многотысячелетней культуре, они (евреи - Б. М.) являются элементом более сильным духовно и умственно, чем все еще некультурный темный русский народ, – и потому нужны правовые меры, которые уравновесили бы слабую способность окружающего населения бороться” (с. 273).
Солженицын отмечает, что всякие ограничения еврейской экономической деятельности означали растрату производительных сил страны и крупные правительственные деятели сознавали это. Например, П. А. Столыпин уподоблял ограничения покровительственной таможенной пошлине: они должны быть временными, пока русские окрепнут в общественной жизни и экономике (с. 437). В силу этого правительство в общем и целом мирилось с еврейской хозяйственной активностью, сознавая ее важность для экономики страны, ибо в финансах, в хлебной, лесной и винной (до 1896 г.), в сахарной и мукомольной промышленности, а также и во внешней торговле еврейский капитал занимал ведущие позиции, а в железнодорожном строительстве, в нефтяной промышленности, в кооперации играл важную роль (с. 300). Существенный вклад еврейского населения в экономический прогресс страны хорошо виден по структуре занятости еврейского населения, которая разительно отличалась от занятости русского и всего российского населения: в сельском хозяйстве было занято 2.4% евреев, в свободных профессиях – 4.7, на частной службе – 11.5, в торговле 31, в промышленности и ремесле – 36% (с. 436).
Солженицын справедливо замечает, что российское крестьянство – самая многочисленная часть населения страны (82%) – также стояло вне общего для всех равного права, испытывало ограничения своей свободы. “Утвердилось говорить: преследование евреев в России. Однако слово не то. Это было не преследование, это была: череда стеснений, ограничений, – досадных, болезненных, даже и вопиющих” (с. 284).
Мне кажется, вряд ли правильно отрицать существование и специально направленных против евреев ограничений, введенных в разные царствования и особенно в 1880-1890-х гг. Еврейская политика существенно отличалась от политики в отношении других народов. До 1860-х гг. принимались постановления, направленные на органическое включение евреев в российскую жизнь, – раввинские училища, ликвидация кагалов, рекрутство, в то время как до 1860-х гг. невмешательство во внутреннюю жизнь неславянских народов являлось краеугольным камнем государственной национальной политики.^[14] В пореформенное время в отношении евреев применялись и специальные меры, например, процентная ставка для приема в гимназии и университеты, а общие меры применялись к ним более жестко и прямолинейно, чем к другим этносам. Критерий религиозности был для правительства не ложным прикрытием, но истинной мотивировкой, о чем свидетельствует длинный ряд крещеных евреев, состоявших на государственной службе. Среди них и министры, и сенаторы, и генералы. По данным переписи 1897 г., 196 потомственных дворян считали своим родным языком еврейский, а среди личных дворян и чиновников – 3371 (с. 281-182). Однако евреи, приобретшие право потомственного дворянства, в губернские дворянские родословные книги не вносились.
Следует учесть также, что для русского населения ограничения касались главным образом крестьянства, а в отношении евреев распространялись на всех, и потому евреи, естественно, сравнивали свое положение с положением однородных социальных групп – еврейские предприниматели с нееврейскими предпринимателями, еврейские студенты с нееврейскими студентами, еврейские интеллигенты с нееврейскими интеллигентами и т.д. – и обнаруживали дискриминацию. Ее лишь отчасти смягчали взятки (с. 283), с помощью которых евреи откупались от стеснений и ограничений, непоследовательность политики, неспособность бюрократического аппарата провести принятые меры в жизнь и саботаж их снизу. Например, 80-летние усилия правительства приохотить евреев к земледельческому труду не удались (с. 157). Постановление о процентной норме евреев привело к сокращению доли еврейских студентов, но оно никогда полностью не выполнялось, а при возможности игнорировалось. В 1865 г. среди студентов евреи составляли 3%, в 1876 г. – 9.5, в 1886 г. - 14.5, в 1893 г. – 13.8, 1902-1904 гг. – 7%. Под влиянием революции 1905 г. произошло фактическое увеличение процента студентов-евреев: в 1905 г. - до 9.2%, в 1907 г. - до 12.1%. В 1909 г. процентная норма была увеличена: в столицах – до 5%, вне черты – до 10, в черте – 15%, что, вероятно, повлекло уменьшение процента евреев среди студенчества в 1911 г. до 9.4 (с. 276, 414, 435).^[15]
Солженицын совершенно верно, на мой взгляд, указывает, что в целом антиеврейская политика дала прямо противоположные ожидаемым правительством результаты и потому была вредной и ошибочной (с. 277-278). “Российские власти больше чем за столетие так и не сумели решить проблемы еврейского населения: ни в сторону приемлющей ассимиляции, ни чтоб оставить евреев в добровольном отчуждении и самоизоляции, в которой их застали век назад. Между тем российское еврейство именно с 70-х годов XIX и к началу XX в. испытало быстрое развитие, несомненный расцвет в своих умственных верхах, которым становилась тесна уже не только черта оседлости, но и рамки Российской империи” (с. 305).
Юдофобия, как армяно-, полоно- и германофобия, противоречила стремлению центрального правительства к полной правовой, административной и культурной интеграции империи и в принципе не поддерживалась им. Однако “верхи” не избежали соблазна использовать национальную карту. Евреи (отчасти армяне, немцы и поляки) по инициативе снизу и при попустительстве, а после 1905 г. и по инициативе сверху превращались в “козлов отпущения”, на которых сваливалась ответственность за все социальные и экономические проблемы, вызванные ускоренной модернизацией, и за просчеты, совершенные правительством во внутренней политике. Антисемитизм выполнял важную социальную функцию – служил шлюзом, через который выходило массовое недовольство.^[16] “Еврейский вопрос служил как бы громоотводом для общей политики, — считал известный еврейский общественный деятель Г. Б. Слиозберг. — Угнетаемые народности, в стремлении отвлечь от себя накопившееся в политическом воздухе реакционное электричество, тоже в качестве громоотвода пользовались указаниями на евреев. <…> Инициатива того или иного в отношении евреев мероприятия совпадала с предположением о принятии ограничительной меры против какой-либо другой национальности, и эта инициатива исходила именно от представителей угрожаемой национальности. Такими угрожаемыми на втором месте после евреев в эпоху, о которой я говорю (1880-е гг. – Б. М.) были прежде всего поляки, а затем также и немцы”.^[17]
Характерный пример наблюдался в ходе Первой мировой войны: при первых неудачах на фронте, цитирует Солженицын одного современника, “начали усиленно говорить о евреях, что евреи-солдаты трусы и дезертиры, евреи-жители – шпионы и предатели. <…> Чем дальше шло время и чем больше ухудшались наши дела, тем более усиливались ненависть и озлобление против евреев” (с. 481). Русское командование, прикрывая отступление 1915 г., стало выселять евреев массами, изгонять евреев с нестроевых должностей, из персонала Земсоюза, Союза городов, Красного Креста и Северопомощи (с. 483, 493). Между тем Деникин отзывался о еврейских солдатах как сметливых и добросовестных (с. 351). Ради справедливости следует отметить, что выселения из прифронтовой полосы происходили в соответствии с доктриной “географической неблагонадежности” и затронули не только евреев, но немцев и славян – всего около 1 млн. человек, из которых половина – евреи, треть – немцы и оставшаяся часть – представители других этносов.^[18]
Много места в книге уделено погромам (с. 185-196). Солженицын поддерживает точку зрения, что первые погромы на Украине и в Белоруссии 1881-1882 гг. возникли стихийно, на религиозной и экономической почве (еврейские арендаторы и купцы эксплуатировали крестьянство), но затем были поддержаны народниками в надежде направить в дальнейшем народный гнев против самодержавия (с. 188-196). Такую интерпретацию подтверждают резолюции Александра III, не проявлявшего личных симпатий к евреям, на документах, касавшихся погромов 1881-1883 гг. Резолюции “Не может быть, чтобы никто не возбуждал народ против евреев” и “Необходимо произвести следствие по всем этим делам” указывают, что Александр III и правительство не инициировали погромы. Резолюции “Энергично и разумно” на донесении о наказании погромщиков и “Это непростительно” на донесении о снисходительности военного суда к погромщикам говорят о том, что император поощрял применение самых строгих мер для предотвращения погромов. Резолюция на телеграмме, извещавшей о возобновлении погромов в Варшаве: “Все это прескверно и доказывает, что нам надо как можно скорее покончить с еврейским вопросом”, свидетельствует о том, что погромы очень беспокоили императора, так как, по его мнению, представляли большую опасность для государства и общественного порядка.^[19]
Солженицын придерживается той же точки зрения на кишиневский погром 1903 г. и на погромы 1905 г., полагая, что 660 погромов, произошедших в течение одной недели после манифеста 17 октября 1905 г., в том числе и 32 погрома вне черты оседлости, не были организованы ни Департаментом полиции, ни Союзом русского народа, а произошли “от стихийного взрыва масс”, отождествлявших евреев с революционным движением (с. 406). Однако С. Ю. Витте в своих воспоминаниях пишет о том, что после назначения Д. Ф. Трепова товарищем министра внутренних дел в апреле 1905 г. при департаменте полиции был создан “особый отдел, который фабрикует всякие провокаторские прокламации, особливо же погромного содержания, направленные против евреев и что прокламации эти массами посылаются в провинцию <…> Провокаторская деятельность департамента полиции по устройству погромов дала при моем министерстве явные результаты в Гомеле. Там в декабре (1905 г. – Б. М.) последовал жестокий погром евреев. Я просил Дурново (министра внутренних дел – Б. М.) назначить следствие <…> Расследованием этим неопровержимо было установлено, что весь погром был самым деятельным образом организован агентами полиции под руководством местного жандармского офицера графа Подгоричани, который это и не отрицал. Я потребовал, чтобы Дурново доложил это дело Совету Министров. Совет, выслушав доклад, резко отнесся к такой возмутительной деятельности правительственной секретной полиции и пожелал, чтобы Подгоричани был отдан под суд и устранен от службы”. Однако Подгоричани не был наказан, а был переведен на службу в один из черноморских городов, вероятно, как намекает Витте, при поддержке Николая II.^[20] Сенаторские расследования погромов показали, что в Киеве “в дни погрома поражало то, несомненное для всех, близкое к попустительству бездействие, которое было проявлено и войсками, и чинами полиции”, а в Одессе “во многих случаях сами полицейские чины направляли толпы хулиганов на разгром и разграбление еврейских домов, квартир и лавок; в статском платье сами принимали участие в этих разгромах, руководили действиями толпы; были и такие случаи, что городовые сами производили выстрелы в землю или воздух и затем ложно указывали войскам, как будто эти выстрелы последовали из окон еврейских домов. <…> Видя покровительственное отношение чинов полиции к громилам еврейского имущества, войска могли полагать, что погром предпринят с ведома и одобрения власти”.^[21] В Одессе было отдано под суд 42 полицейских.
По-видимому, погромное движение до 1905 г. было преимущественно стихийным, в том смысле, что не планировалось и не направлялось из единого правительственного центра в Петербурге. Однако в 1905 г. полиция и Министерство внутренних дел приложили руку к организации погромов, хотя и в революцию еврейские погромы не утратили социально-психологичеких и религиозных аспектов. Некоторые исследователи предполагают, что провоцирование погромов сверху осуществлялось посредством субсидирования погромщиков, распространения воззваний и дачи негласных подстрекательских указаний, но не по линии регулярной полицейской службы, а через цепочки единомышленников, в которых были представлены чины полиции.^[22] Причастность полиции к погромам 1905 г. не означает, что погромы стали частью официальной государственной политики. Местная администрация в некоторых губерниях и часть придворных и правительственных кругов были заинтересованы в разжигании антисемитизма. Однако сказать, что правительство в целом поощряло антисемитизм, вряд ли справедливо уже потому, что оно не было единодушно в своем отношении ни к погромам, ни к евреям вообще. Витте в 1905 г. был сторонником гражданского равноправия, но даже будучи на посту председателя Совета Министров, он не мог реализовать свои намерения, так как ему противостояли могущественные силы.^[23] В аналогичном положении оказался и П. А. Столыпин. Бoльшая часть правящей бюрократии, по-видимому, была против антисемитизма, видя в нем опасность для общественного порядка. Таким образом, еврейские погромы для одних являлись способом выражения ксенофобии, для других – формой борьбы с еврейской экономической конкуренцией, для третьих – громоотводом недовольства, для бюрократии – средством борьбы с революционным движением и отвлечения народа от истинных виновников экономических трудностей. В истории всех стран бывают моменты, когда правящие круги активно формируют образ врага, который позволяет мобилизовать население на решение каких-то важных, с их точки зрения, задач или перенаправить справедливый гнев народа с истинных виновников его бед на искусственно созданный образ врага. Во многих странах нового и новейшего времени эта печальная роль козла отпущения часто выпадала на долю евреев.
Солженицын верно замечает, что либеральная российская пресса прибегла к “разжигательным преувеличениям” относительно погромов, в особенности кишиневского погрома 1903 г. Либерально-радикальные, а тем более революционные круги воспользовались случаем, чтобы как можно сильнее “уязвить правительство”, с которым вело борьбу (с. 326, 331). Это можно осуждать, однако это – обычный и нормальный ход в политической борьбе во всех странах. А вот осуждать евреев за попытки самообороны или Бюро защиты евреев за то, что оно обратилось к мировой общественности за помощью, не брезгуя преувеличениями, на мой взгляд, вряд ли справедливо. Каким еще образом евреи могли защищаться от будущих возможных погромов? Преувеличения являлись средством привлечь внимание мирового общественного мнения к положению российских евреев и заставить российское правительство принимать энергичные меры против погромов. Ведь именно преступное бездействие либо нерасторопность полиции были фактором, поощрявшим погромщиков.
Солженицын горько сожалеет о том, что хотя “погромы проходили в основном от населения украинского – их не простили и навсегда связали с именем русским”. “Ни в Средней, ни в Северной, ни в Восточной России – никогда, ни даже во всенародное сотрясение в октябре 1905, не было еврейских погромов. И однако: перед всем миром дореволюционная Россия – не империя, а Россия – клеймена как погромная, как черносотенная. <…> А разражались еврейские погромы – всегда и только на Юго-Западе России” (с. 207, 321).
Принципиальное значение имеет сравнительная оценка благосостояния еврейского населения. Солженицын этот вопрос специально не изучает, но склонен думать, что оно находилось на очень низком уровне. Вероятно, так оно и было. Позволю сделать достаточно грубую и, естественно, приблизительную оценку положения евреев и русских на 1897 г. ООН для оценки благосостояния населения использует так называемый индекс человеческого развития (Human Development Index), который включает три показателя – долголетие (смертность и средняя продолжительность жизни), образованность (грамотность взрослого населения) и материальное благополучие (валовой продукт на душу населения).
Смертность среди евреев была всегда ниже, благодаря этому средняя продолжительность жизни всегда намного больше, чем у русских. В 1897 г. средняя продолжительность предстоящей жизни у новорожденного еврея равнялась 39.0 лет, у русского – 28.7 лет.^[24] Интересно, что почти через сто лет, в 1994 г., мы обнаруживаем практически те же 10-11 лет разницы – 69.6 лет у евреев и 57.7 лет у русских.^[25] По числу лиц с физическими недостатками на 1000 человек населения евреи уступали всем этносам, кроме поляков и литовцев. Современники объясняли это высоким уровнем грамотности и слабым распространением среди них алкоголизма, сифилиса и проституции.^[26] Сравнительно низкая смертность обеспечивала высокие темпы естественного прироста населения. За 1795-1897 гг. численность евреев возросла с 750-800 тыс. до 5 216 тыс. – примерно в 6.7 раз. Таких темпов прироста – 1.9% в год – не знала ни одна народность в России. Благодаря этому в XIX в. доля евреев в населении страны возросла с 2 до 4.15%, несмотря даже на то, что к России были присоединены Закавказье, Казахстан и Средняя Азия. В конце XVIII в. евреи были девятым по численности народом России (после русских, украинцев, белорусов, поляков, литовцев, латышей, татар и финнов), а в начале XX в. – пятым, опередив финнов, литовцев, латышей и татар.
Грамотность у евреев была намного выше, чем у русских и других славянских народов. Что касается грамотности на идиш, то среди мужчин она была почти поголовной, вследствие того, что почти подавляющее число мальчиков проходило через начальную еврейскую религиозную школу (хедер). По-видимому, достаточно высокой была грамотность на идиш и среди женщин, но достоверных данных об этом нет. Удивительнее другое – даже по грамотности на русском евреи превосходили самих русских, а также украинцев и белорусов. В 1897 г. среди евреев мужского пола грамотность составляла 31.2%, среди женского пола – 16.5%, а среди трех славянских народов – 29% и 8.2% соответственно.^[27] Заслуживает упоминания, что среди взрослых евреев доля грамотных на русском языке была выше, чем среди детей, потому что евреи продолжали учиться русскому и после окончания еврейской школы. Не наблюдалось у евреев и такое распространенное среди русских явление, как утрата грамотности во взрослом возрасте, – свидетельство того, что они активно использовали грамотность в практической жизни.
Данных о доходе на душу населения по национальностям нет. Некоторое представление о доходе могут дать государственные доходы на душу населения, которые в 1890-е гг. в 30 великороссийских губерниях составляли 7.39 руб. на душу населения, а в губерниях еврейской оседлости – 6.17 руб.^[28] Второй косвенный показатель – длина тела новобранцев за 1874–1883 гг. (за другие годы я пока данными не располагаю). Средний рост еврейских новобранцев был примерно на 1-2 см ниже, чем у нееврейских новобранцев в губерниях черты оседлости.
Таким образом, по долголетию и грамотности российские евреи опережали русских, а по доходу несколько отставали. Следовательно, в целом индекс человеческого развития у евреев был выше, чем у русских, и их положение в целом было предпочтительнее, чем русских. Эта феноменальная выносливость еврейского населения также заслуживает удивления и уважения. “Роль маленького, но энергичного еврейского народа в протяжной и раскидистой мировой истории – несомненна. В том числе и в русской истории. Однако она остается – исторической загадкой для всех нас. И для евреев – тоже”, считает Солженицын (с. 417).
Принято думать, что эмиграция – зеркало внутреннего социально-экономического состояния страны: положительное сальдо миграций говорит о благополучии страны, отрицательное – о неблагополучии, конечно, относительно тех стран, куда направляются эмигранты. До 1917 г. из России евреи эмигрировали преимущественно в США – страну несомненно более благополучную, чем Россия. Вряд ли стоит удивляться, что евреи голосовали против российских условий жизни ногами: эмиграция – это традиционный для евреев способ приспособления. Еврейский народ много веков искал комфортное место для жизни. Когда он его нашел – США, развитые западноевропейские страны, а после 1947 г. – Израиль, что сейчас называется “золотым миллиардом”, – он устремился туда. Быстрый рост миграции начался после 1896 г. и нарастал вплоть до начала Первой мировой войны, несмотря на либерализацию еврейского законодательства после 1905 г. Причинами эмиграции Солженицын считает воинскую повинность, погромы, антиеврейскую национальную политику, “Временные правила 1882 г.”, введение винной монополии в 1896 г., лишившей заработка около 100 тыс. евреев (с. 294), выселение до 20 тыс. еврейских ремесленников из Москвы в 1891 г. (с. 289). Интересно, что новый взрыв еврейской эмиграции произошел в перестроечное время, в первой половине 1990-х гг., когда надежды у российского населения на скорое улучшение жизни также достигли своего апогея. Однако евреи и на этот раз не разделяли этих надежд и воспользовались благоприятными обстоятельствами для эмиграции. И, если иметь в виду материальный аспект жизни, они оказались правы – благосостояние россиян катастрофически понизилось в 1990-е гг. и не скоро возвратится к невысокому уровню конца 1980-х гг.
Еврейская эмиграция конца XIX - начала XX в. поощрялась правительством. Это означало, что правительство, во-первых, расписалось в своей неспособности решить еврейскую проблему; во-вторых его опасения перед начавшейся мобилизацией российских евреев были столь сильны, что оно готово было заплатить высокую цену за эмиграцию: ведь эмиграция – это утечка капитала, рабочей силы, налогоплательщиков, рекрутов. Западный опыт показывает, что культурная автономия и отмена дискриминационных мер сделали бы евреев лояльными гражданами империи. Они бы думали не об эмиграции и революции, а о своем благосостоянии и накоплении капитала. В России остались бы более 2 млн. трудолюбивых, активных, законопослушных работников, которые умножали бы богатство России, а не США, куда эмигрировало 84% российских евреев.^[29] Это тем более досадно, что усиленная эмиграция конца XIX - начала XX в. (как и в 1990-е гг.) происходила именно тогда, когда российская экономика особенно сильно нуждалась в предпринимателях и капитале.
Антисемитизм в России имел европейские корни, и колебания еврейской политики российского правительства также имели европейское происхождение. Гражданское равноправие евреев было признано во Франции в 1789 г., Италии и Германии – в 1848 г., в Австро-Венгрии – в 1867 г. В течение третьей четверти XIX в. в большинстве европейских стран установилось конституционное управление, а вместе с ним пришло и равноправие евреев. Лишь в Румынии евреи не получили равноправия. Однако в последней четверти XIX в. в большинстве европейских стран, в особенности в Германии, Австрии и Франции, получил распространение антисемитизм, намного более масштабный, чем в России. Антисемитский роман самого популярного в имперской Германии писателя Густава Фрайтага “Приход и расход” (1855) выдержал пятьсот (!) последовательных изданий и имелся в каждой семейной библиотеке. Антисемитская книга Эдуарда Дрюмона “Еврейская Франция” (1886) была главным французским бестселлером конца XIX в. – сто четырнадцать изданий за 1886 г. и еще восемьдесят шесть изданий до начала ХХ в. Антисемитские журналы и партии росли как грибы в конце XIX в., антиеврейские компании следовали одна за другой. Некоторые исследователи считают, что причиной антисемитизма послужили успехи евреев на всех поприщах общественной и экономической деятельности.^[30]
Солженицын прослеживает, как русское образованное общество относилось к евреям и констатирует, что в целом отношение было сочувственным, хотя бывали периоды отчуждения. Например, в конце 1870-1880-х гг. произошло охлаждение общества к евреям под влиянием книги Брафмана “Книга кагалов”, деятельности Всемирного еврейского союза, еврейских погромов, уклонения евреев от воинской службы, их экономической деятельности в качестве пионеров капитализма (с. 178-184). Но с 1890-х гг. и вплоть до 1917 г. евреи имели поддержку либеральной и революционной общественности. “Русское общество не только со стойкостью защищало евреев по отношению к правительству, но запретило себе, каждому, проявлять хоть наислабейшую тень какой-нибудь критики поведения и отдельного еврея. <…> И многочисленное среднее чиновничество дрожало выглядеть ‘непрогрессивным’. <…> В мире же адвокатском, артистическом и ученом – за отклонение от этого Поля люди тотчас же подвергались остракизму” (с. 460-461).
Хочу подчеркнуть, что если бы все представители среднего звена бюрократии стремились выглядеть прогрессивными, то еврейская политика не была бы столь непрогрессивной, по крайней мере на практике. К сожалению, большая часть бюрократии, вероятно, разделяла этнические предубеждения и им потворствовала.
Солженицын с сочувствием цитирует П. Б. Струве, который полагал, что “русская интеллигенция всегда считала евреев своими, русскими”, а евреи никогда свою самобытность не забывали (с. 468), что “как не следует заниматься обрусением тех, кто не желает русеть, так же точно нам самим не следует себя оброссиивать” (с. 472). И, ссылаясь на Струве (что нельзя считать достаточным аргументом), Солженицын говорит даже об объевреивании русской интеллигенции, не употребляя, правда, этого термина: “Еще с разгара XIX в., а в начале ХХ тем более – русская интеллигенция ощущала себя уже на высокой ступени всеземности, всечеловечности, космополитичности или интернационалистичности (что тогда не различалось). Она уже тогда во многом и почти сплошь отреклась от русского национального. <…> А еврейская интеллигенция – не отреклась от национального. <…> И русская интеллигенция – одиноко шагнула в будущее. Не получили евреи равноправия при царе, но – отчасти именно потому – получили руку и верность русской интеллигенции. Сила их развития, напора, таланта вселилась в русское общественное сознание. Понятия о наших целях, о наших интересах, импульсы к нашим решениям – мы слили с их понятиями. Мы приняли их взгляд на нашу историю и на выходы из нее” (с. 474-475). С последним выводом трудно согласиться. Русская и еврейская интеллигенция действительно имели много общего, но не потому, что русская интеллигенция объевреилась, а потому, что у той и другой были общие родители – европейский либерализм и европейское революционное движение.
Солженицын считает, что, несмотря на все трудности, которые испытывали евреи в России, они достигли больших успехов во всех сферах жизни. В этом вопросе он разделяет взгляд известного еврейского историка С. М. Дубнова, также считавшего, что еврейский народ, несмотря на все внутренние и внешние преграды, становился равноправным субъектом российской истории, вошел в российскую экономическую и политическую жизнь и достиг большого прогресса в своем развитии.^[31] Даже в тяжелое время войны произошло сначала фактическое уничтожение черты оседлости, а после февральской революции 1917 г. евреи получили гражданские права в полном объеме по закону. В конце XIX - начале XX в. среди евреев происходил бурный рост общественного и национального самосознания, но уже не в религиозной, а в светской форме. При оскудении местечек, бегстве более зажиточных элементов и молодежи в города, тенденции к урбанизации в широких слоях основы религии подрывались, падал авторитет раввината, даже учащиеся высшей религиозной еврейской школы втягивались в секуляризацию (с. 314). “Эволюционность развития определенно брала верх и обещала строительную основательность впереди. И в этот самый момент разнесло взрывом вместе с государственным устройством России – и все плоды эволюции” (с. 509).
Читатели, включая и историков, должны быть благодарны Солженицыну за острую постановку еврейского вопроса и за нелицеприятную для всех участников конфликта его интерпретацию. Писатель не мог дать устраивающие всех ответы на поставленные вопросы уже потому, что в истории российского еврейства имеется много белых пятен, и многие его выводы (как, впрочем, и мои возражения) имеют гипотетический характер – они вероятны, но нуждаются в систематическом и глубоком изучении. Как всякое оригинальное произведение, книга не может понравиться всем. Но, мне кажется, она должна удовлетворить всех тех, кто не является антисемитом или русофобом. Уже в который раз Солженицын привлекает внимание российской общественности к злободневным вопросам современности. Еврейский вопрос теряет свою актуальность, однако национальная проблема в целом становится в России все более острой. Солженицын шлет нам весть: если россияне разных верований и национальностей не научатся жить мирно, взаимно уважая друг друга, то нас ожидают истощающие материально и духовно конфликты и массовые эмиграции. Россию покинули евреи, немцы, финны. Кто следующий?
Американский народ дает образец решения национального вопроса, достойный подражания: полное гражданское равенство людей всех верований, всех культурных и этнических ориентаций в рамках единого государства и единой американской нации. Расставшись с этническими предубеждениями, американцы приветствуют иммиграцию, так как она дает существенные материальные и культурные выгоды – экономика получает огромной ценности человеческий капитал, а американская культура обогащается. Всем россиянам пора осознать, что национально-культурное многообразие нашего отечества делает жизнь более интересной и содержательной, это наше богатство, и его надо беречь и приумножать.