Историки давно установили взаимосвязь между созданием массовых армий и формированием национальных идентичностей в Европе. Но известная формула превращения “крестьян во французов”^[1] при содействии воинской повинности казалась исследователям едва ли приложимой к российской империи или советскому государству. Действительно, могла ли идти речь о создании единой нации в стране, где большинство призывников вовсе не имело представления о гражданстве, где еще более резкие, чем в Западной Европе, социальные и этнические различия, казалось, исключали в принципе такое понятие, как “российский народ”, и где, помимо прочего, властная идеология – наднациональная при самодержавии и интернациональная при большевиках – препятствовала вызреванию национального самосознания?
Впервые взявшись детально изучить на широчайшем документальном материале эту тему, Джошуа Сэнборн в своей впечатляющей работе “Мобилизуя российскую нацию” показывает, как всеобщая воинская повинность и связанное с ней широкое участие масс в политике, а также рост массового насилия в связи с военными конфликтами привели в первой четверти ХХ в. к возникновению единой российской многонациональной нации. Оспаривая утверждения большинства исследователей российского национализма, в частности Дж. Хоскинга, Сэнборн приходит к провокационному выводу, который заключается в том, что, несмотря на значительные особенности, российская позднеимперская, а затем и советская политическая общность была такой же “нацией в большой семье наций” в Европе, или, иными словами, “нацией-государством” (P. 207).
Для Сэнборна нация – это не социальная или экономическая общность и не “воображаемое сообщество”, но идеология, посредством которой ведется диалог между государством и его гражданами. Формирование этого “национального диалога”, в центре которого стоит идея территориально привязанного населения, по мнению Сэнборна, началось в России еще в 1870-е гг. с введением всеобщей воинской повинности и было завершено в первой четверти ХХ века. В центре внимания работы находится именно двадцатилетие с 1905 г., когда поражение в русско-японской войне повлекло за собой широкую милитаризацию общества, и до 1925 г., когда первый общесоюзный закон о воинской повинности окончательно закрепил новое положение гражданина-воина и роль армии в обществе. В целом, особенностью российского национального проекта, как считает Сэнборн, было то, что первостепенную роль в его создании сыграли военные лидеры и тотальная война. В России инициаторами “национального диалога” выступили не либералы, а военные реформаторы. Они желали создать сильную армию, но при этом столкнулись с необходимостью создать сильную русскую нацию, которая бы послужила основой новой мобилизационной армии. Цели, которые военные реформаторы поставили себе еще в период Великих реформ, оказались осуществлены в годы Первой мировой и гражданской войн. Именно тогда, по мнению автора, при содействии армии произошла окончательная трансформация крестьян в российских граждан, т.е. сознательных политических актеров на новой национальной сцене.
Книга разделена на пять разноплановых тематических глав, в каждой из которых освещен один аспект формирования национальной общности в России и роль массовой армии в политической трансформации общества. Сэнборн вначале рассматривает общую эволюцию мобилизационной политики. Затем он исследует, как на основе религиозных, этнических и классовых принципов определялось членство в нации и создавались категории изгоев. Потом автор переходит к вопросам о том, как образы земли, семьи и братства служили основой национального единения; как формировался мужественный идеал гражданина-воина и как нация сплачивалась актами насилия в годы военного кризиса.
Исследуя в первой главе изменения мобилизационной политики, Сэнборн подчеркивает те общественные и политические перемены, к которым привела мобилизация. Прежде всего, отмечает он, исчезла грань между военной и гражданской сферами, а также между “высокой” и “низкой” политикой. В годы тотальной войны постоянно расширялись рамки призыва и были отменены все отсрочки и национальные ограничения. Вследствие этого “всеобщая” воинская повинность стала действительно всеобщей, а российский народ, как пишет автор, стал превращаться в единую вооруженную нацию. Милитаризация общества привела также к заметному усилению общественного положения “граждан в униформе”, права и привилегии которых значительно расширились. Солдаты, находившиеся ранее на последней ступеньке социальной лестницы, в годы тотальной войны смогли обеспечить себе более высокий социальный статус и добиться государственной поддержки своим семьям, превратившись в итоге в привилегированную когорту. Наконец, наиболее значительным изменением стало общее смещение идеологических рамок. Главной целью государства и армии стала защита не трона или трудящегося класса, но российского народа и его территории. Также и в представлениях солдат локальные привязанности были вытеснены общенациональными. И в этом отношении, как подчеркивает Сэнборн, в годы тотальной войны крестьяне действительно стали русскими.
Выстроив сначала общий исторический контур мобилизационной политики, автор в последующих главах рассматривает отдельные проблемы российского национального проекта. Главной из них было этническое и социальное разнообразие России, которое с большим трудом укладывалось в новые рамки нации-государства. Как показывает автор, сплочение национального “ядра” в разнородной среде происходило при помощи внутреннего разделения на “своих” и “чужих”. Еще в XIX в. чужаки определялись по религиозному принципу, затем главным критерием стала этничность, которая приобрела особое значение в годы мировой войны и революции. Большевики же ввели классовый принцип членства в нации, но не отказались полностью и от этничности. В целом, подчеркивает Сэнборн, все российские правительства пытались справиться с общей проблемой разнородности общества и, несмотря на разницу критериев, использовали схожие методы для создания национального единства.
Оборотной стороной “негативного строительства нации” посредством общественных “изгоев” служило “позитивное строительство”. Оно опиралось на такие традиционные образы, как земля, семья, братство. Апеллируя к этим образам, военные и политики пытались придать им не локальный, а общенациональный объединяющий смысл. Как показывает Сэнборн, земля и семья имели не только метафорическое, но и практическое значение. Сражаясь в защиту абстрактной родной земли, солдат мог потерять свой реальный земельный надел, если бы дезертировал из армии. Образ семьи-нации на практическом уровне воплощался в семье солдата, которая получала материальную помощь со стороны государства за призванного на фронт кормильца-воина, в то время как семьи дезертиров лишались всякой поддержки. Солдатское братство служило метафорой братства общенационального. Причем, как подмечает Сэнборн, уже на закате имперской России традиционная образность автократического режима, режима отца и детей, была замещена новым образом национального братства, который наиболее последовательно утверждали затем большевики.
Наряду с “национализацией” образов земли, семьи и братства национализированной оказалась и маскулинность. Как показывает Сэнборн в четвертой главе, посвященной гендерным вопросам, в годы тотальной войны государство отобрало у местных общин их традиционную роль в определении того, каким должен быть мужчина, и сделало достоянием нации как мужское тело – тело солдата, так и этику мужественности. Начиная с пропаганды гигиены и спортивных мероприятий в первое десятилетие ХХ в. и до введения в годы Первой мировой войны военной подготовки школьников, а также всеобщего военного обучения при большевиках, государство целенаправленно пыталось сконструировать новый физический облик гражданина и солдата. При этом трансформация тела считалась предпосылкой трансформации духа и воспитания таких качеств, как храбрости, моральной чистоты, стойкости и самопожертвования. Отмечая, что новый идеал гражданина-воина имел ярко выраженные маскулинные черты, Сэнборн ставит важный вопрос о том, какое место отводилось женщинам в национальном проекте. Он подчеркивает, что женщины не отстранялись от участия в нации, но условия их участия были отличными от мужских. Женщины, как в царской, так и в большевистской армии, были большей частью медсестрами, канцеляристками и тыловыми работницами. И, как и в преобладающем большинстве стран, главной задачей женщин считалось не быть солдатами, но производить солдат. В результате, как пишет Сэнборн, большевистская риторика равенства полов не привела к действительному равноправию женщин. Тем не менее в годы тотальной войны произошла “гендерная революция”, когда мужчины освободились от строгих ограничений патриархального порядка, а гендерная идентичность стала частью принадлежности к политической общности. В связи с этим, подчеркивает автор, например, в Красной Армии, солдаты сражались потому, что так подобает настоящим мужчинам, а не потому, что они были действительными сторонниками большевиков.
Завершает исследование глава о взаимосвязи насилия и складывания нации. Обратив особое внимание на этот наиболее сложный и острый вопрос, Сэнборн показывает, что участие в коллективном насилии в годы войны было неотъемлемым признаком принадлежности к нации, не менее важным, чем, например, голосование. Осуществление насилия помогало создавать политические идентичности. Оно служило связующим звеном между гражданином и государством, которое дисциплинировало массовое насилие и определяло врагов, против которых оно было дозволено. Сэнборн подчеркивает ключевой момент: отказ от участия в организованном насилии мог служить основой для исключения из нации. Так отказ от воинской службы, исходивший главным образом от членов различных религиозных сект, все более воспринимался правительствами как предательство или прямое шпионство, чему немало способствовали немецкие корни многих из сектантских групп. Сэнборн выстраивает единую последовательность между политикой имперского и советского правительств, которые постепенно ограничивали право на отказ от воинской службы вплоть до его окончательной отмены в 1939 году. Таким образом, первейшей обязанностью члена российской-советской нации и показателем принадлежности к национальному целому стало исполнение гражданского долга “с винтовкой в руке”.
В целом, отличительной чертой исследования Сэнборна является его необычайная комплексность. Автор задевает струны многих историографических дискуссий, например, рассуждая о природе национализма, о связи гендерных и национальных идентичностей, о метафорических образах и культурных конструкциях нации и т.д. При этом на каждом этапе своего анализа он не просто использует существующую историографию, но пытается глубоко разобраться в каждой из таких тем и, опираясь на специфический российский материал, выносит свое суждение о проблеме в целом. С одной стороны, такой подход представляет некоторые трудности для читателя. Разорвав историческое повествование на пять параллельных историй, автор требует терпения и умения связать воедино все смыслы его текста. С другой стороны, многообразие тем позволило Сэнборну удачно вписать российский пример в общие историографические дискуссии о европейском национализме. В этом отношении его исследование, безусловно, интересно как для исследователей российского национализма, так и для специалистов по национальным проблемам в целом, желающих познакомиться с русским контекстом.
Если изучение военно-революционного периода в России помогло Сэнборну сформулировать новые представления о природе российской нации, то не менее важна и обратная связь. Сам тезис о складывании нации в период тотальной войны служит для более основательного пересмотра роли этого периода в российской истории. Прежде всего, подчеркивая преемственность политики царского, временного, а затем советского правительств, автор стирает разделительный рубеж 1917 г. Как он утверждает, вовсе не события 1917 г., а тотальная война 1914 – 1921 гг. стала важнейшим толчком к политической трансформации российского общества. Логическим следствием этого является снижение роли идеологии в конструировании советского строя. Также, придавая особое значение тотальной войне, автор отрицает исключительность российского исторического развития и по сути делает опыт российского ХХ в. созвучным опыту других европейских стран, развивавшихся под кризисным воздействием войны. В этом отношении Сэнборн является ярким представителем новой “европеизирующей” волны в историографии имперской и советской России, наиболее известным примером которой, возможно, служит работа П. Холквиста, посвященная тому же периоду.^[2]
Как и каждая новая историческая конструкция, эта конструкция порождает немало вопросов и возражений. В частности, все же какую роль играла большевистская идеология и какова была специфика именно советского “национального диалога”? Как существование единой нации сочеталось с политикой широкого национального строительства среди нерусских народов в первые годы Советской власти? Как реагировали различные слои и группы населения, в частности “изгои”, по какому бы принципу они ни определялись, на появление национального проекта? И, следовательно, насколько условным было новое национальное единство?
Несмотря на отсутствие ответов на эти вопросы в работе, провокационное и новаторское исследование Сэнборна является заметной вехой в современной историографии. Эта работа должна стать обязательным чтением для каждого исследователя вопросов российского национализма, проблем истории революции и армии.