Монография “Скопцы и Царство Небесное” написана в жанре научного романа, что сделало ее на редкость сложной книгой для оценки: она почти беспомощна как научная монография и замечательна как наполовину художественное, наполовину документальное произведение.
Автор этой работы, Лора Энгельштайн – профессор истории Йельского университета, за спиной которой остались такие именитые университеты, как Стэнфорд и Принстон. В фокус исследовательских интересов Энгельштайн всегда попадала история сексуальности и религии в позднеимперской России. Основным ее трудом стала книга “Ключи счастья: сексуальность и поиски обновления в России начала ХХ века”, увидевшая свет в 1992 году. Через семь лет Энгельштайн опубликовала книгу “Castration and the Heavenly Kingdom” (переведенную в 2002 году на русский язык под названием “Скопцы и Царство Небесное”), представляющую собой мини-исследование феномена скопчества, на который она натолкнулась в период работы над предыдущей книгой.
Энгельштайн характеризует скопцов как одну из самых экзотических групп в истории сексуальности и называет их современными вариантами амазонок и египетских скопцов. Скопческие объединения фигурируют в книге как “община”, “религиозное движение”, “секта”, однако точного определения перечисленных понятий читателю этой книги обнаружить не удастся. Авторский подход предполагает беллетризованное описание будоражащих воображение подробностей и принципиальный отказ от научной обоснованности выбора предмета и объекта исследования. Возможно, такой подход оправдан тем, что самого автора прежде всего заинтересовали практики и мотивация “асексуальных людей, которые отказались производить потомство” (С. 9). Теоретические же изыскания по поводу того, как можно определить скопческие сообщества, не внося терминологической и соответственно теоретической путаницы, остались в этой книге в стороне.
Предмет исследования в книге Энгельштайн, в отличие от объекта, и вовсе оказывается неопределимым. Он все время ускользает из читательского поля зрения и к тому же постоянно меняется. О заявленном автором в начале монографии намерении описать специфику сексуальности скопцов забывается уже во введении. В нем автор повествует об отношениях, сложившихся в переписке между одним из последних скопцов Никифором Латышевым и большевиком Владимиром Бонч-Бруевичем. Здесь же Энгельштайн пробует поставить перед читателем очень интересную загадку, ради которой стоит читать всю книгу, а именно: что общего было между закаленным большевиком и самоуничижающимся скопцом? В первой главе новым предметом становится вопрос о возникновении скопчества и способах сосуществования “архаического с современностью” внутри скопческой “общины” (С. 17). Но уже во второй главе книги читателю становится понятно: о генезисе скопчества, значениях ритуального оскопления и культурных практиках скопцов автором сказано все, что он мог сказать. Все последующие четыре главы посвящены не чему иному, как дискурсивным битвам вокруг скопцов и анализу репрезентаций скопчества различными группами в разные исторические периоды.
Принципиальное нежелание автора остановиться на чем-нибудь одном приводит к тому, что в тексте намечается гораздо больше задач, чем имеется возможностей и материала для их решения. Почти каждая часть той или иной главы несет в себе новый интересный сюжет, имеющий отдаленное отношение к развитию действия в предыдущей части. Такая непоследовательность создает впечатление, что воображение автора рождает новые идеи и догадки каждую минуту, в то время как времени на их развитие и описание требуется гораздо больше. Дилемму – оставаться в российских архивах на неопределенное время или забыть про скопцов – Энгельштайн разрешила, выбрав свободную, почти романическую форму для описания своего исследования. Одним из примеров упражнений в изящном искусстве литератора может послужить использование в книге союза “и”. Так, наиболее распространенный в заголовках глав и частей данный соединительный союз убеждает, что это не просто стилистический прием, который состоит в объединении понятий, близких семантически (“мифы и тайны”, “пределы и предательства”, “были и небылицы”, “свет и тени”, “обновление и перерождение”). Основная функция таких соединений состоит в уклонении от точного определения того объекта, который Энгельштайн описывает на данный момент: чем больше названий дается описываемому феномену, тем многозначительней и объемней он становится. Разбираться же в связях между значениями читателю приходится самому.
По моему мнению, наиболее привлекательным в книге Энгельштайн является описание того, как изменялось восприятие скопцов по мере смены политических режимов. Анализ публичного дискурса об “интересных” вопросах удался автору особенно хорошо потому, что больше всего Энгельштайн интересует, кто и как в российском обществе высказывался на “неудобоваримые” темы, и самое главное – какова была награда тем, кто высказывался, какова была их мотивация. В связи с описанием дискурса о скопцах одна из самых блестящих находок автора – использование в книге образа зеркала. С помощью этого образа Энгельштайн показывает, как через множество отражений выстраивается скопческая идентичность извне и изнутри. Порой игра с этим образом становится утомительной. Увлеченность автора можно объяснить тем, что инструментами, которыми привык пользоваться ученый, являются понятия из теории и истории сексуальности, и лакановское зеркало, видимо, здесь не на последнем месте.
Остановимся на том, каким образом автор выстраивает описание своего исследования с помощью образа зеркала. Оно является основной темой скопческой идентичности. А способом репрезентации скопческой идентичности выступает зеркальность, или отраженность. Проблемой для скопческого сообщества было совмещение двух противоречивых задач – укрыться от посторонних глаз и в то же самое время ввиду “опасности” невидимости для властей (С. 82) хоть как-то репрезентировать себя. Отражение было необходимо и скопцам, и властям (С. 83). Идея зеркальности в книге прочитывается на многих уровнях текста. Во-первых, материально эта идея выражается в использовании скопцами приема двойных портретов на фотографиях, что, с одной стороны, позволяло им избежать прямого изображения самих себя, с другой стороны, символизировало связь с общиной и традицией. Во-вторых, полицейские доносы и этнографические описания служили своеобразными перископами, с помощью которых чиновники составляли себе представление о скопцах. Так, Энгельштайн остроумно и детально показывает, как внешнее сходство религиозных ритуалов иудеев (обрезание) и скопцов (кастрация) провоцировало первых русских этнографов Владимира Даля и Николая Надеждина на написание чудовищных отчетов о сектантском заговоре против политического режима. В-третьих, изображение самих себя “хотя бы и в кривом зеркале” (С. 184) было необходимостью для самих скопцов, что и послужило причиной возникновения письменных самоосвидетельствований. И, в-четвертых, зеркальным является еще и способ существования скопческих общин, который Энгельштайн охарактеризовала как раздвоенность поведенческих установок скопцов (религиозный экстремизм и внешний конформизм) (С. 127).
Энгельштайн реконструировала и принцип мышления властей о скопцах, который так же оказался зеркальным: религиозные убеждения скопцов должны отражаться на их социальном поведении. Начиная со времен Николая I, когда стала проводиться последовательная работа по различению сект, отказ скопцов от продолжения рода и отсутствие сексуального желания подвергались наказанию и влекли за собой лишение свободы или ссылки в Сибирь. В ранний советский период принцип остался тем же, но выводы делались совершенно противоположные. Так, большевики считали, что секты благодаря внутренней сплоченности, сознанию несправедливости и опыту в защите своей неортодоксальной веры являются “прогрессивным элементом”, способным к политической мобилизации (С. 193). Однако риторические связи между верой и действиями, усматриваемые властями, не реализовывались в повседневности. Несмотря на прямую политизацию скопцов в риторике докладов николаевского периода и упрямые намеки первых революционеров на политический потенциал, скопческие сообщества всегда оставались равнодушными к большой политике. Образно говоря, скопцы отрезали себя от политического “тела”, не желая ввязываться в дела земные.
Оставшиеся критические замечания к монографии касаются тех вопросов, которые эта книга пробуждает у читателя. Так в центре внимания автора оказывается “история общины скопцов” (С. 9). Однако та община, которую описывает Энгельштайн, является собой хрестоматийный пример воображаемого самим же автором сообщества. Жизненный мир, который отражен в письмах и литературных повествованиях “интеллектуалов”-скопцов, ставших главными героями книги Энгельштайн, вряд ли схож с жизненными мирами многочисленных членов закрытых скопческих “семейных гнезд” (С. 123). Конечно, делать выводы на основании таких источников можно, но только условно: “скопческий” язык лукав и иносказателен, язык же интеллигентов от скопцов сильно подвергся влиянию современных нарративов. Впрочем, надо отдать должное автору: Энгельштайн предупреждает своих читателей, что других, более аутентичных, источников, кроме скопческого фольклора, не существует. Таким образом, на протяжении всего исследования гетерогенность “общины” подразумевается, но не постулируется. В связи с этим рождаются вопросы: сколько и по какому основанию можно выделить скопческих общин, каким образом они были вписаны в российский религиозный ландшафт на протяжении своей трехсотлетней истории существования?
Ряд других вопросов касается гендерных аспектов исследования Энгельштайн. Сексуальность скопцов, несмотря на первоначальное намерение автора рассказать о ней, так и остается неописанной. Так, интересно было бы понять, что делало скопцов скопцами, если учесть, что обряд оскопления, как показывает автор, не был обязательным для всех. Энгельштайн видит скопцов как асексуальных людей, для которых акт кастрации полностью уничтожал различия между полами. Однако автор не учитывает, что отказ от секса и воспроизводства потомства – один из самых ярких и не самых редких в наше время видов сексуальности. Скопцы становились специфичной группой именно вследствие того, что полный отказ от плотских желаний делал их сексуальность политическим предметом, по крайней мере, в глазах других. Дискуссии о связи политического и сексуальности, сектантства и революционности ведутся на страницах других книг до сих пор. Но Энгельштайн обходит эти бесспорно интересные подводные камни, которые другим исследователям могли бы показаться сундуками с золотом.
Итак, о чем же все-таки написана эта книга? О скопцах. Давать более развернутый ответ на этот вопрос так же странно, как странно говорить о том, о чем говорят все художественные произведения: любое прочтение и любая интерпретация будет иметь под собой основание опыта и пристрастий каждого читателя. Вопрос, для кого она написана, позволяет почувствовать более твердую почву под ногами. Для специалистов эта книга станет лишним поводом развить критические способности, обосновать необходимость собственных исследований и расширить библиографический список. Не специалистам и интеллектуалам, на которых рассчитана эта книга, будет гораздо приятнее находить материал для своих умопостроений, чем довольствоваться чужими ответами. Таким читателям, заинтересовавшимся предметом книги Энгельштайн, можно было бы порекомендовать продолжить свое личное исследование книгами Александра Панченко “Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект” и Александра Эткинда “Хлыст”.^[1] Тем более что Эткинд, Панченко и Энгельштайн подвергли свои труды взаимному рецензированию, и каждый остался при своей точке зрения о том, что нужно писать о скопцах и их царстве. ^[2]