Уже предшествовавшая книга автора – “В плену у красного фараона: политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие” (Москва: Международные отношения, 1994. 400 с.) – стала явлением, и не только в специальной литературе. В основу ее легли сотни не публиковавшихся до тех пор документов из рассекреченных после распада СССР архивов партийных органов, органов госбезопасности, других директивных и репрессивных структур бывшей советской империи.
Документальная база новой книги, пожалуй, еще более богата. Гораздо шире и хронологические рамки: если в первой книге изложение начиналось с 1942 г., то в нынешней – с предреволюционной эпохи. Тогда, выступая в роли своеобразного первопроходца, автор видел свою задачу прежде всего в том, чтобы обнародовать как можно более информации из ранее недоступных историкам архивов. В рецензируемой книге упор сделан на осмысление фактов – перед нами попытка, в основном удавшаяся, выстроить целостную концепцию исследуемого феномена.
Цель работы формулируется так: “реконструировать исторический процесс зарождения, возникновения и развития государственного антисемитизма в СССР, … дать развернутую картину изменений, происходивших под его влиянием в институтах власти и общественном сознании”. Генезис и эволюция изучаемого феномена анализируются в контексте основных политических событий и процессов, которые происходили в стране и мире в целом и, в советской номенклатуре – в частности. Государственный антисемитизм рассмотрен как составная часть режима тоталитарного господства, его проявление и инструмент. Сквозь призму “еврейского вопроса” автор пытался очертить идейно-политическую динамику сталинского режима. Что касается внутренних процессов в советском еврействе, его отношений с окружающим обществом, с зарубежным еврейством, то эти сюжеты затрагиваются лишь пунктирно, в связи с основным предметом исследования.
В соответствии с концепцией автора, государственный антисемитизм возникает в СССР не в конце 40-х, как считают многие, а в конце 30-х годов, в эпоху “большого террора” и утверждения сталинского единовластия. И до того Сталин периодически использовал антисемитские настроения в обществе и партии против соперников в борьбе за власть. Теперь же, пересаженный на номенклатурную почву, соответствующий курс обрел статус систематической государственной политики. Целью ее было постепенное устранение “еврейского влияния” (точнее – влияния евреев) на социально-политическую и культурную жизнь общества, а основными инструментами – насаждаемая сверху ассимиляция и – чем дальше, тем больше – административно-репрессивные меры.
Государственный антисемитизм сложился в идейно-психологическом климате крепнущего великодержавного шовинизма, который Сталин возрождал с учетом того, что в соперничестве трех мировых идеологий – либерализма, коммунизма и национализма – в 30-е годы лидировал последний.
В результате “большой чистки” кадров почти полностью обновился руководящий номенклатурный слой советского общества. После кровавого “вымывания” многих представителей национальных меньшинств, в том числе и немалого числа евреев, в этом слое возобладали молодые чиновники, главным образом, славянского происхождения. На них, воспитанных в духе абсолютной преданности Сталину, тот и опирался в проведении нового курса.
Возникновение в Советском Союзе государственного антисемитизма связано и с общей для тоталитарных режимов потребностью в образе врага как одном из средств, позволяющих властителю всецело подчинить себе общество, эффективно манипулировать массами. С конца 40-х годов образ врага все более наполняется в СССР антиеврейским содержанием – жупелы “космополитизма”, “еврейского буржуазного национализма” вытесняют из пропагандистского обихода “троцкистов”, “бухаринцев”, “вредителей” и пр. Это было и результатом “творческого освоения” Сталиным нацистского опыта, начало которого автор относит к происшедшему перед войной советско-германскому сближению.
Государственный антисемитизм в Советском Союзе достиг апогея в начале 1953 г. в связи с известным “делом врачей”. В согласии с большинством исследователей Г. В. Костырченко объясняет это развитие комплексом внутри- и внешнеполитических причин: дальнейшей шовинизацией национальной политики советского руководства; обострением советско-американского противостояния и ужесточением холодной войны; психологической деградацией позднего Сталина; оценкой им сионизма и Государства Израиль как “ударной силы империализма США”, а советских евреев – как его потенциальной “пятой колонны”.
Однако перспектива дальнейшего развития событий видится автору иной, чем ряду российских и зарубежных коллег. Всплеск государственного антисемитизма в начале 1953 г., убежден Г. В. Костырченко, “реально угрожал социальному строю и целостности государства, покоившегося на коммунистической идее” (с. 694). “Переход государственного антисемитизма в агрессивную открытую форму” чреват был “разрушением фундаментальных основ многонационального государства и наступлением социального хаоса” (с. 707), а также непредсказуемыми международными осложнениями. Реальность этих угроз, по мнению автора, осознал в конечном счете и сам виновник их возникновения – Сталин. “Несмотря на серьезные проблемы с физическим и психическим здоровьем, он, тем не менее, не утратил полностью здравого смысла и потому не мог, в силу указанных выше причин, разыграть до конца антиеврейскую карту, т. е. встать на нацистский путь “окончательного решения” “еврейского вопроса” (с. 694).
Рассказ о “деле врачей” в предшествующей книге Г. В. Костырченко завершался вопросами: “Каковы должны были быть последствия этого процесса: массовая депортация евреев в Сибирь, как утверждают одни исследователи, или расправа вождя со своими ближайшими соратниками по коммунистическому руководству, о чем пишут другие? А может быть и то, и другое одновременно?” Автор выражал надежду, что “на эти и другие вопросы мы получим когда-нибудь однозначные ответы” (с. 361).
Через семь лет время ответов, по его убеждению, пришло. Звучат они так: Сталин вынужден был пойти на попятный, чем устранялась и возможность осуществления широкомасштабной антиеврейской акции, и вероятность очередной номенклатурной чистки. “Все разговоры о том, что страна (зимой 1953 г.) погружалась в кровавую пучину нового 1937 года и стояла чуть ли не на пороге Армагеддона, не имеют под собой сколько-нибудь веских оснований” (с. 707).
“Миф о депортации” – так и назван соответствующий параграф. За десять лет после падения коммунизма и открытия советских архивов, констатирует автор, не появилось ни одного документального подтверждения того, что депортация советских евреев готовилась. (Возможность тотального бесследного уничтожения документов, включая сотни тысяч составленных якобы списков на выселение, Г. В. Костырченко исключает). Зато, подчеркивает он, стали известны документы, свидетельствующие об отсутствии у властей таких намерений. А именно, подготовленные по поручению Сталина проекты открытого письма видных советских евреев в связи с “делом врачей” (первый, составленный под руководством секретаря ЦК и главы Агитпропа Н. А. Михайлова, и второй – под руководством главного редактора “Правды” Д. Т. Шепилова). Оба проекта не содержат просьбы переселить евреев из европейской части СССР в Сибирь и на Дальний Восток. (Напомним, что, согласно версии о подготовке депортации, такая акция должна была проводиться в порядке удовлетворения указанного “ходатайства”). Напротив, в проектах утверждается, что “громадное большинство еврейского населения” СССР является “другом русского народа”, состоит из “патриотов Советской Родины”. Из второго проекта изъят и призыв к “самому беспощадному наказанию преступников”, что, по мнению автора, указывает на намерение Сталина провести по “делу врачей” не публичное судилище (по версии о готовившейся депортации, такое судилище и последующая публичная казнь врачей должны были стать поводом к “стихийным” погромам и “добровольному переселению”), а закрытую расправу по типу суда над деятелями ЕАК. Кончается второй проект совсем неожиданно – пожеланием начать издание газеты “для широких слоев еврейского населения в СССР и за рубежом”. То, что означенное письмо не было опубликовано, объясняется автором следующим образом: Сталин, по-видимому, понял, что коллективное обращение советских евреев косвенно подтвердит наличие в СССР отрицаемого властью “еврейского вопроса”.
В “Заключении” к книге отмечается, что и при наследниках Сталина советский коммунизм продолжал нести на себе “каинову печать государственного антисемитизма”. Последний, однако, был водворен в рамки “строго регламентированной негласной политики”, обходившейся уже без таких масштабных пропагандистских и репрессивных акций, как “борьба с космополитизмом”, “дело ЕАК” и “дело врачей”. Если в конце правления Сталина государственный антисемитизм, по образному выражению автора, напоминал разгоравшийся лесной пожар, то в следующие десятилетия – подземный торфяной: тихо тлел и чадил, отравляя миазмами общество.
На излете горбачевской перестройки дышавший на ладан официальный антисемитизм передает “эстафетную палочку” возрождающемуся в атмосфере политической либерализации открытому, агрессивному антисемитизму традиционного черносотенного пошиба. Отмирая на государственному уровне, юдофобия оживляется и усиливается в сферах политико-идеологической и социально-бытовой. Снятие практически всех ограничений с социально-политической самодеятельности населения использовали, среди прочих, организации националистического и неофашистского толка, развернувшие закамуфлированную и явную антисемитскую пропаганду. А резкое ухудшение условий жизни большинства населения сделало многих более восприимчивыми к такой пропаганде.
Есть ли в сегодняшней России опасность возрождения государственного антисемитизма? Если есть, откуда она исходит? Г. В. Костырченко видит два таких очага. Во-первых, это представители прежней власти из числа “идейных” сталинистов, радикал-националисты в КПРФ, которые в годы правления Ельцина пытались нажить политический капитал путем антисемитско-популистской критики его режима. Во-вторых, это часть ныне правящей бюрократии, сохранившая “родимые пятна тоталитарного прошлого”; стремясь к бесконтрольной власти над обществом, она может взять на вооружение идеологию “номенклатурного почвенничества”. Оба варианта автор считает катастрофичными для России, но, к счастью, маловероятными. И бытовой, и партийно-пропагандистский антисемитизм, достигшие апогея в 90-е годы – в пору острого противостояния либеральных верхов и коммуно-националистической оппозиции, – теперь, когда политическая напряженность ослаблена новой, сугубо прагматической властью, по его мнению, идут на убыль.
Окончательно же избавиться от призрака официальной юдофобии российское общество, считает Г. В. Костырченко, может, лишь сделав “правильный исторический выбор” – отвергнув увещания тех, кто зовет его к старому или “обновленному” тоталитаризму. Тогда и “дух остаточного антисемитизма, еще витающий во властных структурах”, постепенно уйдет в прошлое вместе с основными его носителями – чиновниками старшего поколения, которые сформировались в атмосфере сталинизма.
Так выглядит в обрисовке автора эволюция госантисемитизма в советскую и постсоветскую эпохи. Но, конечно, главная ценность его книги – в исследовании “еврейской политики” сталинского режима. В этом плане ни одна из существующих работ не может быть поставлена рядом – ни по охвату проблем, ни по основательности анализа.
Сказанное не значит, однако, что мы согласны со всеми положениями книги. Уже заглавие вызывает некоторое сомнение: насколько уместно определение “тайная” применительно к политике госантисемитизма конца 40-х – начала 50-х годов? Ее направленность хотя и не провозглашалась с трибун, но была для очень многих очевидна.
Далее. Как соотносились, взаимодействовали верхушечный, государственный и низовой, массовый, “плебейский” антисемитизм? Возникает впечатление, что автор недооценивает влияние последнего на формирование соответствующего политического курса.
Далее. Думается, что в вопросе о времени возникновения у Сталина личных антиеврейских чувств ближе к истине Р. Такер, нежели Р. Конквест, с мнением которого Г. В. Костырченко солидаризуется. Опираясь на ряд свидетельств (которые в рецензируемой книге не упоминаются или же отводятся как исходящие от идейных противников), Р. Такер утверждал, что “чудесный грузин” (Сталин) стал антисемитом еще до Октябрьской революции. Р. Конквест же видел в его тогдашнем поведении лишь “зачатки антисемитской демагогии”. “Несколько известных нам случайных вульгарных высказываний, сделанных тогда на еврейскую тему, свидетельствовали, – полагает и Г. В. Костырченко, – скорее о грубости его манер и плохом воспитании, нежели о чем-то более серьезном” (с. 704). На наш взгляд, эти инциденты объясняются иначе: в обычной обстановке политический прагматизм побуждал Сталина скрывать свои чувства, в острых же, конфликтных ситуациях его, что называется, “прорывало”.
Другое дело, в какой мере чувства вождя отражались на государственной политике. Здесь можно согласиться с Р. Конквестом: Сталин “был глубже и сложнее Гитлера”, практикуемый им “вслед за Гитлером антисемитизм… являлся скорее политикой, чем догмой”. (Сходного мнения, кстати, придерживался и А. Авторханов: “… сталинский антисемитизм не был зоологическим, а прагматическим”). Однако, примкнув к их мнению, автор несколькими страницами ниже признает: “на ключевой вопрос о соотношении патологической параноической юдофобии и макиавеллиевского прагматизма в личном антисемитизме Сталина… до сих пор не существует научно обоснованного ответа” (с. 24).
Есть в книге и другие тезисы, не согласующиеся с фактами. На стр. 429, например, читаем: в 1943-1944 гг. “в силу тогдашней неясности с будущим Палестины” руководство “Джойнта” рассматривало Крым как “возможное послевоенное пристанище не только для советских евреев, но и для еврейских беженцев со всей Европы”. Разыскания М. Мицеля в архиве “Джойнта” показывают, что для подобного заключения нет документальных оснований (нет их, кстати, и в изданиях, на которые ссылается Г. А. Костырченко).
Но это вопрос, конечно, для данной книги периферийный. А вот следующий относится уже к основной проблематике. Обосновывая тезис об “отступном маневре” Сталина, предпринятом в конце января – феврале 1953 г., Г. В. Костырченко пишет: “Как иначе объяснить, что накануне смертельного заболевания диктатора с полос центральных газет исчезла воинственная риторика, неизменно присутствовавшая на них начиная с 13 января 1953 г.“? А как объяснить тогда появление в “Комсомольской правде” от 4 марта 1953 г. статьи “Выше революционную бдительность” с упоминанием “террористической группы врачей-вредителей – агентуры еврейской буржуазно-националистической организации “Джойнт”, стоящей на службе иностранных разведок”?
Наконец, об отсутствии документальных подтверждений подготовки депортации. Значение этого аргумента, на наш взгляд, несколько ослабляется двумя обстоятельствами. Во-первых (автор отмечает это во введении), архивные фонды Президиума и Секретариата ЦК КПСС не доступны сейчас для исследователей. Во-вторых, известно, что в советскую эпоху имели место случаи целенаправленного изъятия и уничтожения документов из текущих архивов парторганов (хотя какие-то следы, как правило, оставались).
Рецензируемая книга издана в авторской редакции. Хорошо, что у современных российских авторов есть возможность при желании обойтись без редакторского вмешательства в текст. Однако посторонний глаз бывает и небесполезен. Возможно, он помог бы избежать погрешностей в оформлении научно-справочного аппарата, устранить выражения-реликты вроде “пролетарской диктатуры”, “право-троцкистской оппозиции” (ведь автор вряд ли считает их адекватными историческим реалиям). Не думаю, что он стал бы держаться и за такую, например, дистинкцию: “интеллектуалы еврейского происхождения”, после 1991 г. “хлынувшие в немалом количестве в структуры новой власти”, стали “в большинстве своем” заботиться о собственном преуспеянии (прежде всего материальном), а вот из представителей иных национальностей тем же согрешили лишь “многие” (с.701). Что поделаешь – огрехи, по законам психологии, бросаются в глаза именно в хороших текстах…