Теперь же обращаюсь опять к своему государю и, припадая
к стопам Вашего императорского величества, молю Вас: Государь! я –
преступник великий и не заслуживающий помилования! Я это знаю,
я, если бы мне была суждена смертная казнь, я принял бы ее как
наказание достойное, принял бы почти с радостью...

Михаил Бакунин Николаю I

Я готов принять на себя ответственность за всю работу Российского
фашистского союза, готов предстать перед любым судом, готов умереть,
если нужно. Если советской власти это надо – можно меня убить по суду или без суда.

Константин Родзаевский Сталину

Многочисленные раскаяния русских мыслителей отражают жажду
мученичества. Все эти тексты (будь то потрясающие откровения декабристов
или знаменитая «Исповедь» Бакунина) строятся на шантаже читателя: автор
доказывает, что он мученик. Знаменитые слова Достоевского о том, что между
Христом и истиной он выберет Христа, совершенно противоположны западной –
аристотелианской – христианской традиции. Такой драматический ультиматум,
обращенный к самой истине, противостоит, если угодно, европейскому уму как таковому.

Georges Nivat

Конечно, я специально подобрал в эпиграф столь провокационные цитаты. Это из-за того, что Юрий Аркадьевич Борисёнок – кандидат исторических наук, редактор отдела политической истории, член редколлегии исторического журнала “Родина” – решил “отойти от стереотипной оценки взглядов Бакунина”, от искаженной “политизированной и догматически-марксистской” линии трактовки его наследия, решил “полностью исключить из сочинений о теоретической платформе Бакунина формулировки типа славянофильства и революционного панславизма” и показать нам “истинные картины” его деятельности и творчества. Всегда удивляют меня те исследователи-гуманитарии, которым кажется, что они вместо очередной интерпретации предлагают нам «истину», забывая, что, если бы “истина” была возможна здесь и теперь, им давно нечего было бы делать (все “истины” давно были бы открыты), или же, что “истина” в науке возможна лишь в тоталитарной действительности (в свободной действительности истина бесконечна).
Вот Юрий Борисёнок читает “Исповедь” Бакунина:
“Нам представляется, что Бакунин конкретно представлял себе задачи своей Исповеди в условиях, когда III Отделению были известны многочисленные достоверные подробности его европейских похождений, а также материалы саксонского и австрийского следствий. На этом основании Бакунин искусно сконструировал систему фактов и доказательств, которые поданы в приемлемом для императора духе, что проявляется в подчеркнуто антинемецком содержании Исповеди. При этом Бакунин находит способ для меткого обличения существующего строя [...] Все это искусно вправлено в покаянную форму с неизбежными для нее заведомой ложью, трудноуловимой полуправдой и многочисленными умолчаниями” (с. 35-36).
Борисёнок не объясняет, почему “покаянная форма” должна сопровождаться якобы неизбежной “заведомой ложью, трудноуловимой полуправдой и многочисленными умолчаниями”. Его цель – оправдать Бакунина перед упреками в “моральной стороне дела”: “Тактика Бакунина предполагала строжайшее соблюдение двух условий: 1) никоим образом не компрометировать людей, знакомых ему по совместной революционной деятельности; 2) обращать всякое следствие в средство пропаганды революционных взглядов” (с. 37).
Оправдание не получается. Разве других – незнакомых – можно компрометировать? И что это за пропаганда революционных взглядов, если нет слушателей и один лишь читатель, на которого эта “пропаганда” никак не повлияет? Но Борисёнок вполне серьезно и с уважением отнесся и к своему герою и к его “заведомо ложному” покаянию. Я остаюсь при своем мнении – письма и “Исповедь” Николаю I написаны в таком униженном тоне, что их противно читать, а если они лживые – тем хуже. Бакунин раскаялся, и благодаря этому Александр II выпустил его из крепости, взяв с него честное слово, что он не будет заниматься больше революционной деятельностью. Бакунин, конечно, обманул его. Давайте будем радоваться, что он такой хитрюга – ведь в России честь не в чести. Не сидеть же Бакунину в Шлиссельбургской крепости, как Валериану Лукасинскому, польскому майору, организатору патриотического общества для борьбы за свободу Польши, который провел в одиночном заточении более тридцати семи лет, до смерти (1830-1868; арестован в 1822 году). Бакунин – узник Шлиссельбургской крепости в 1854-1857 годах – однажды встретил Лукасинского во время прогулки и ответил на три его вопроса: “Который теперь год? Кто в Польше? Что в Польше?”…
Пусть никому не покажется, что я в очередной раз хочу осудить Бакунина. Ни в коем случае! Я лишь не согласен с оправданиями, предложенными Борисёнком. Бакунин ни в каких оправданиях и осуждениях не нуждается – он уже такая история, где ни он никому не угрожает, ни ему никто не угрожает, и никто не будет строить действительности на его якобы проницательных идеях. Поэтому не хочется мне спорить с Борисёнком, например, на тему, увлекся ли Бакунин в конце 30–х – начале 40–х годов правым гегельянством. По-моему, как и Белинский – увлекся, свидетельство чему – в предисловии к “Гимназическим речам” Гегеля (1838), в котором “все действительное разумно, все разумное действительно» в духе “примирения с окружающей действительностью”.
Нет смысла также спорить, кто во многих вопросах действительности 40–х годов прав – поляки или Бакунин. И он и они – романтики, и их “правота” слишком уж относительна. Зато я вполне согласен с Борисёнком, что “польско–русские общественные связи XIX в. [и тем более XX в. – AL] настоятельно нуждаются в новом, более углубленном прочтении, что предполагает прежде всего ломку устоявшихся, идеологических, политических и национальных стереотипов” (с. 286). Но, по-моему, до того, когда начнем “ломать”, стоит объяснить и осознать понятия, категории, на которых строились и строятся наши культуры. Эти понятия и категории разные, хотя часто звучат похоже, и часто мы ведем лишь мнимый диалог.
Осознал это Виктор Ерофеев: “Нет общего дискурса. Система понятийности разнится кардинально. Возьмем идеальную пару. Поляк ведет диалог на картезианском уровне логических категорий, чувствительно относясь к проблеме противоречия, с отчетливым представлением о своих интересах. Русский рассуждает на основе общей витальности, интегрирующей противоречие как элемент живой жизни, снимающей вообще вопрос об интересах во имя надмирного смысла. Польская точка зрения русскому кажется узкой и неприятно прагматичной. Соответственно русская точка зрения оказывается для польского сознания неряшливо-расплывчатой и подозрительно тотальной. Речь идет о двух разных типах культуры и цивилизации, которые тем более взаимоотчужденны, что находятся по соседству” (Будь я поляком // Московские Новости. 1995, № 36. 21-28 мая).
Юрий Борисёнок полюбил своего героя. Он, как и его герой, максималист, рад “ломать”. Интересно – полюбил ли он также Бен Ладена? Я лично предпочитаю анархизм Льва Толстого. А за что бороться? У меня нет сомнений – за “факультет ненужных вещей”!