В основу сборника под редакцией Анджея Новака (Andrzej Nowak) легли материалы конференции, проводившейся Институтом истории Польской академии наук в сентябре 2004 года под рабочим названием “Проблема Российской империи в истории России, Польши, Литвы и Украины (XVIII – начало XXI века)”. Более половины сборника – это статьи польских ученых, которые дополнены работами их зарубежных коллег, главным образом из России, Украины, Литвы, а также Японии, США и Германии. Среди авторов сборника преобладают историки; статьи политологов сконцентрированы в основном в первой части книги, посвященной соответственно политологической перспективе исследований империй. Всего в сборнике четыре части, каждую из которых постараемся подробно представить.
Однако cначала обратимся к самому названию сборника. Во вводной статье Новак пишет о том, что в последние двадцать лет в общественных науках появилось новое интердисциплинарное направление – “империология”. Автор указывает, что историки и политологи приступили к изучению “феномена больших политических структур, которые по своему характеру многонациональны, с приписываемой им системой доминирования и коллаборационизма на оси центр-периферия, специфической идеологией, обосновывающей правомерность экспансии, особыми техниками контроля и, в конечном счете, с сопротивлением, с которым они сталкиваются” (S. 9). Эти исследования были порождены крахом СССР, спровоцировавшим стремление заглянуть в прошлое, что и привело к объединению усилий гуманитариев.
Еще недавно СССР воспринимался в качестве последней империи, которая не смогла приспособиться к новой политической эпохе. Однако под влиянием анализа современной политики США и президентства В. Путина многие исследователи, как указывает Новак, заговорили об империи нового типа. Определенные трудности с пониманием сути этого “нового” явления возникают после замечания Новака о том, что “в Польше исторические исследования Российской империи велись, как правило, независимо от новой моды, от предложенных ею теоретических и методологических решений” (S. 11). Польские историки занимаются изучением “польского вопроса”, ключевого для кризисных периодов в истории Российской империи на протяжении XIX и начала XX века: польского сопротивления, национального движения, попыток борьбы с ним имперского центра и его бюрократического аппарата, методов интеграции окраинных регионов в сложившиеся структуры империи, а также проявлений коллаборационизма. Как пишет автор, “полушутя-полусерьезно можно сказать, что польские историки, так же как и мсье Журден, который не знал, что говорит прозой, обращаясь к этим темам, занимались современной ‘империологией’” (S.11). Так в чем же состоит новизна “империологического” направления? Возможно, это всего лишь еще один способ унификации историографии? Почему статью Новака в данном сборнике, посвященную польской политической мысли с конца XVIII до середины XIX в., следует квалифицировать как исследование в рамках такой “новой” науки, а, допустим, работы 70-80-х гг. ХХ в. Ежи Сковронека (Jerzy Skowronek) по польской общественной мысли того же периода нельзя?
Изучение империй сейчас в моде. Если в России уже существуют коллективные монографии, освещающие многогранные аспекты этого направления,^[1] то в Польше представленный в данной рецензии сборник стал во многом первой попыткой собрать исследователей из нескольких стран и дать представление о современном состоянии проблемы.
Как уже отмечалось, сборник состоит из четырех частей. Первую часть открывает статья политолога и социолога Ядвиги Станишкис (Jadwiga Staniszkis) “От неоимперии к геополитическим связям” (S. 17-45). Автор при исследовании имперской логики исходит из того, что государство от империи отличает вектор развития. В первом случае развитие направлено на само государство, т.е. на поддержание институционального порядка внутри своих границ, в то время как империя стремится распространить этот порядок за пределы своих границ. В современном мире это достигается не за счет территориальной экспансии, а прежде всего благодаря распространению влияния философии власти. Рассматривая процесс превращения национальных государств в региональные неоимперии на примере четырех цивилизационных типов (США, Евросоюз, Китай и Россия), Станишкис отмечает, что зарождавшиеся в XVII в. США, основой которым послужила система федерализма, гораздо лучше приспособлены к новой эпохе. В качестве империи они гораздо лучше чувствуют себя в условиях “network geopolitics” (геополитических связей), формируемых не государствами, а сетью различных организаций, транснациональных корпораций и т.п.
Созвучной этой статье является работа Иоанны Мизгалы (Joanna Mizgała), сотрудницы Института политических исследований ПАН, которая обращается к теме сравнительного анализа двух формул “имперского присутствия” Америки и России на пороге XXI в. (S. 75-87). Представляя современные задачи империи, автор использует оригинальную концепцию Поля Вирилио (Paul Virilio) “хронополитика”.^[2] Автором оценивается возможность каждой из этих стран соответствовать современным глобальным изменениям. Мизгала показывает, что современная внешняя политика России строится по образцу советской политики 70-х гг. ХХ в. Одним из примеров, по мнению автора, является стремление России поддерживать диалог между ее руководством и лидерами западных стран. США же основывают свою политику на региональных категориях и стремятся укреплять свое присутствие в регионах, угрожающих всеобщей безопасности. Впрочем, для российской политики характерно и стремление обеспечить свое присутствие в структурах Евросоюза, чтобы укрепить свои позиции на европейском континенте. Этот путь, по мнению автора, является новым для России и дает ей возможность реально противостоять вызовам современного мира, хотя это возможно до поры, пока Евросоюз не обозначит свое “имперское присутствие”.
Следующий блок статей первой части можно вписать в рамки проблемы идентификации. Статья профессора Влодзимежа Марчиняка (Włodzimierz Marciniak), в названии которой заявлено представление развития понятий “империя” и “государство” в контексте российской истории, посвящена анализу концепций осмысления прошлого в российской политологической мысли конца 90-х годов ХХ в. и начала ХХI в. на примере работ Э. Паина, А. Кара-Мурзы, М. Ильина, С. Каспе и А. Филиппова (S. 46-59). Марчиняк подчеркивает, что представленные им концепции российских политологов отличаются в значительной степени от уже описанных в мировой литературе. Например, российские политологи не придают значения делению на метрополию и колонии, в их работах также отсутствует четко выраженное отождествление империи с авторитарной или тоталитарной системами правления. Марчиняку представляется интересным существующее в российской мысли противопоставление империи государству и/или народу (“przeciwstawianie imperium państwu i/lub narodowi”), а также рассмотрение национализма в качестве явления, противоречащего принципам имперской политики, более того – в качестве деструктивного с точки зрения имперского универсализма элемента.^[3] Причины существования имперского универсализма он видит в сегодняшнем положении России, которое может быть описано как “постимперское” или “межимперское”. Кроме того, им подчеркивается, что большая часть геополитических конструкций в современной России по своему характеру утопична, и это не дает возможности вести диалог о возможных механизмах адаптации России в мировом пространстве.
Святослав Каспэ, чья статья “Империя как руина и строительный материал: ‘national building’ в современной России” опубликована в сборнике на русском языке, как раз начинает выстраивать свою аргументацию с утверждения о том, что “российская полития… завершила занявшую предыдущее десятилетие катастрофическую фазу своего существования – и вступила в критическую фазу” (S. 60-75). Этот “оптимистический” настрой сохраняется во всей статье, а в заключительной ее части Каспэ заявляет о том, что даже в крайне сложных условиях обретения российской политией устойчивой идентичности не следует говорить о капитуляции – “нет ни одной нации, процесс строительства которой был бы прост и гладок” (S. 73). Тем не менее он указывает на кризис идентификации российской политии, на неспособность верховной власти начать решение проблемы национального строительства. Отметим, что слово “нация” употребляется автором “как строгий эквивалент понятия ‘nation’ и в отвлечении от возникших в русском языке и многократно описанных его смысловых дериваций” (S. 62). В качестве удручающего примера Каспэ приводит эпизод с инициированными Путиным решениями по государственной символике, а в качестве упущенной возможности указывает на появившийся в президентской избирательной кампании 2003 г., но не использованный в дальнейшем лозунг “либеральной империи” (авторство которого принадлежит А. Чубайсу). Интересным в рамках заявленной темы могло бы стать рассмотрение развития локального сознания в изучаемый период в качестве антипода или составляющей части национального строительства.
Последний блок статей в рамках первой части касается постсоветского пространства. Статья историка и политолога Витольда Родкевича (Witold Rodkiewicz) посвящена роли некогда западных окраин империи в концепции зарубежной политики России в 1991–2004 гг. (S. 88-106). Автор уже в самом названии ставит вопрос, можно ли описать эту концепцию в рамках процесса складывания “неоимпериализма” или “постимпериализма”. Анализируя политику России в отношении стран СНГ, автор указывает на значительные перемены во внешней политике Москвы с началом президентства Путина, когда в процессе интеграции стали доминировать геоэкономические факторы. Тем не менее при анализе политики РФ в отношении Украины, Беларуси и Молдовы он приходит к выводу, что российская политическая элита рассматривает их в неоимперских категориях. В какой-то степени продолжением этой темы является заключительная для первой части сборника статья Кимитаки Мацузато (Kimitaka Matsuzato) и Лютаураса Гудзинскаса (Liutauras Gudzinskas), посвященная проблеме президентского правления в Литве в период с 1992 г. по 2004 г. (S. 107-128). Авторами изучаются как итоги парламентских и президентских выборов в Литве, так и влияние наследия советского прошлого на их результаты. В представлении авторов Литва является страной, находящейся между Европой и Евразией.
Вторая часть сборника, как отмечает Новак во введении к нему, полностью отдана историкам и посвящена “классическому” [кавычки в оригинале] периоду российской истории, а именно XIX – началу ХХ в. Это наиболее значительная часть рецензируемого труда, включающая 10 статей. Здесь представлены в основном две темы: политика Российской империи в отношении окраин (речь идет о Царстве Польском и Северо-Западном крае) и политическая мысль, связанная с восприятием представителями этих окраин политики Российской империи.
Статья Алексея Миллера, затрагивающая проблему идентичности и лояльности в языковой политике Российской империи, во многом является ключевой (S. 131-143). Можно сказать, что она носит методологический характер, показывает необходимость комплексного подхода к изучению политики центральной власти в отношении окраин, детального внимания к процессу принятия решений. Автор отмечает, что “при анализе воплощения административных решений и их последствий важно учитывать не только ситуацию в данном регионе, но и в соседних империях. Так, в литовском и украинском случаях, не говоря уже о польском, Российская империя не контролировала всей этнической территории данной группы. То обстоятельство, что литовский язык имел базу вне империи – в прусской части литовских земель, а украинский – в Галиции, имело принципиальное значение” (S.133). В заключении автор приводит анализ языковой политики в СССР, еще раз указывая на то, что ее можно понять лишь в широком контексте внутренней и внешней политики.
Статья Михаила Долбилова продолжает эту же тему на примере Северо-Западного края и посвящена видению российской бюрократией процесса русификации католицизма после 1863 г. (S. 197-221). Автор указывает на то, что на протяжении 60-х гг. XIX в. и позднее северо-западный регион был ареной российско-польского соперничества. Здесь напряжение было гораздо сильнее, чем в Юго-Западном крае, где польское присутствие было ощутимо в гораздо меньшей степени. Автор стремится показать неоднозначность восприятия католической церкви российской бюрократией, проводит сравнительный анализ отношения к католической церкви в Российской империи и в Пруссии, исследует влияние на это отношение идей эпохи Просвещения, а также изменение политики властей после Январского восстания (1863–1864 гг.) в Царстве Польском. Кроме того, Долбилов касается проблем, связанных со взрывом народной религиозности, описываемым в литературе как “эпоха откровений Богоматери” и воспринятым в тот период российскими властями как проявление католического фанатизма.
Дарюс Сталюнас (Darius Staliūnas), заместитель директора Института истории Литвы, представляет Вильну как центр проведения российской национальной политики в Северо-Западном крае с 1860 по 1914 гг. (S. 222-243). Автор показывает неспособность властей придать “польскому Вильнюсу” русский характер и превратить его в центр русификации всего региона.
Профессор Станислав Вех (Stanisław Wiech) обращается к крайне важной теме функционирования жандармерии в структуре властей Царства Польского после поражения Январского восстания, с 1864 по 1900 гг. (S. 281-305). Автор описывает процесс многолетнего соперничества властей за расширение круга полномочий и первенство в управлении жандармерией Варшавского округа. Конец этому соперничеству положил указ 1896 г., подчинивший жандармерию Варшавскому генерал-губернатору Царства Польского. Автор подчеркивает негативную роль института жандармерии в формировании стереотипного восприятия “польского вопроса” русской общественностью.
Примером микроанализа является статья Анны Крих, преподавательницы Омского государственного университета, посвященная стратегии выживания ссыльных поляков в Пресногорьковской и Иртышской линии военных поселений в первой трети XIX в. (S. 144-164). Автором показаны перемены в отношении властей к ссыльным в зависимости от изменения целей, которые преследовала Российская империя в Польше: если сосланные участники войны 1812 г. были помилованы Александром I после победы над Наполеоном, то осужденных участников Ноябрьского восстания 1830–1831 гг. Николай I в скором времени не помиловал. С этим связаны попытки ссыльных обзавестись семьей на месте, выписать семью из Польши либо попытаться под любым предлогом вернуться на родину.
Хенрык Глембоцкий (Henryk Głębocki) из Института истории Ягеллонского университета в Кракове рассматривает проблему эволюции политики Российской империи в отношении польских восточных/российских западных окраин после Январского восстания (S. 306-350). Эта статья во многом носит историографический характер: Глембоцкий суммирует итоги развития национальных историографий последних лет, останавливаясь на таких проблемах, как борьба за влияние на бывших польских землях, именуемых со времен Екатерины II “исконно русскими”, и показывает стратегии действий Российской империи и народов западных окраин. Автор указывает на то, что полученный опыт и методы решения польского вопроса властью могли переноситься и на другие окраины (например, Кавказ, Центральная Азия), и предпринимает попытку крайне интересного сравнительного анализа.
История политической мысли на окраинах в отношении Российской империи представлена в статьях Новака, Веслава Цабана (Wiesław Caban) и Лешека Заштофта (Leszek Zasztowt). В статье “Границы Империи и проблема народа в польской политической мысли” Новак обращается к теме восприятия Российского государства как империи (S. 164-187). Автор показывает многоликость образа России в польской политической мысли с конца XVIII до середины XIX в.: как противопоставление власти и народа, как империи, поработившей народы. Примером проводимого анализа может служить разбор манифеста “Могут ли поляки добиться независимости”, приписываемого Тадеушу Костюшке, а написанного его адъютантом Юзефом Павликовским. Автор манифеста призывал к борьбе с деспотизмом порабощенные народы Австрии и Пруссии. В Российской же империи он обращался к “угнетенному казаку”, “Мало-России, наиболее населенному краю Москвы”, был готов искать союзников среди русских, которые лишены свободы “петербургским двором”. Новак отмечает, что в этом произведении, написанном в 1800 г., видно, как меняется концепция народа: речь идет не о боярах, а о “порабощенном московском крестьянине” (S. 171-172).
Продолжение этой темы находим в статье Цабана, посвященной Брониславу Залескому, а точнее – его ранее неизвестной работе, написанной в конце 40-х гг. XIX в., где он представил проект раздела Российской империи, который должен был стать залогом обретения независимости Польшей (S. 188-197). Статья Заштофта посвящена анализу развития общественно-политической мысли в среде виленских помещиков, получившей в польской историографии название “идея крайова” (S. 244-260). Автор расширяет исследовательский круг и изучает один из аспектов эволюции этой “идеи”, связанный с восприятием России на протяжении трех поколений с середины XIX в. до окончания Первой мировой войны.
В статье американского исследователя Теодора Викса (Theodore Weeks) поднимается крайне важная тема формирования современных наций на примере поляков и евреев Царства Польского в период с Январского восстания по начало революции 1905 г. (S. 261-280). Несмотря на существовавшие противоречия между социалистами, националистами, сионистами и антисемитами, их всех объединяло стремление к революционным преобразованиям и ненависть к существовавшему в России политическому строю. Викс приходит к выводу о том, что все перечисленные силы выступали против либерального пути решения назревших проблем, были крайними противниками ассимиляции, подчеркивали свою классовую и национальную принадлежность, а единственную возможность реализации своих классовых и национальных амбиций видели в рамках нового политического строя.
Украинской проблематике посвящена отдельная третья часть сборника. Эту часть открывает статья заместителя директора Института истории Украины НАНУ Станислава Кульчицкого, посвященная чертам сходства и различия в политике царских и советских властей в отношении Украины (S. 353-380). Статья носит обзорный характер и призвана показать устоявшиеся в украинской историографии точки зрения. Основное позитивное отличие политики советских властей от царских Кульчицкий усматривает в проведении ими в двадцатые годы ХХ в. политики украинизации.
Заявленную тему продолжает статья профессора Харьковского университета Володымыра Кравченко, посвященная анализу состояния современной украинской историографии (S. 439-463). Автор с сожалением отмечает отсутствие единого выработанного подхода среди украинских историков к проблеме украинско-российских отношений с середины XVII в. до начала ХХ в.
Статья Остапа Середы, сотрудника Института украиноведения им. И. Крипякевича НАНУ, посвящена анализу причин различного понимания украинской идентификации украинофилами в Российской империи и в Австрийской Галиции (S. 381-399).
Тадеуш Эпштейн (Tadeusz Epstein), сотрудник Института истории ПАН в Варшаве, рассматривает проблему потери земельной собственности польскими помещиками в украинских землях в XIX в. и начале XX в. (S. 400-412). Автор ставит перед собой задачу ответить на вопрос, всегда ли потеря земельной собственности была следствием проводимой властями политики. Анализируя сохранившиеся материалы по Ушицкому уезду Подольской губернии, он приходит к выводу, что на сокращение помещичьей земельной собственности повлияло не только проведение крестьянской реформы, но и конфискация, принудительная продажа имений и введение ограничений на приобретение земельной собственности поляками после Январского восстания.
Немецкая исследовательница Рикарда Вульпиус (Ricarda Vulpius) затрагивает в своей статье проблему отношения православной церкви к греко-католической в период с 1830 по 1920 гг. (S. 413-438). Она отмечает, что национальная самоидентификация зависела от конфессиональной принадлежности: так, в основе солидарности восточнославянских народов лежала православная вера, а позднее – антикатолические и антиуниатские настроения. Поэтому национальная идентификация на Украине, как считает Вульпиус, формировалась благодаря противопоставлению образу врага. Россия же в этом контексте воспринималась в качестве защитника. Приверженность этому дискурсу в среде украинских православных священников, а не только политика русификации, по ее мнению, объясняет тот факт, что лишь незначительная их часть поддерживала идею автономии.
Статья “Requiem или Te Deum? Отношение Украины к угрозе русификации в XIX и XX веке” доцента Института истории ПАН Влодзимежа Менджецкого (Włodzimierz Mędrzecki) посвящена проблеме угрозы русификации на Украине (S. 464-472). Рассматривая процесс русификации Украины на протяжении двух веков, он указывает на угрозу русификации и в современный период, когда языком массовой культуры на Украине является русский. Автор отказывается принять пессимистическую точку зрения профессора Оли (Александры) Гнатюк (Ola (Aleksandra) Hnatiuk), согласно которой жители Украины, использующие русский язык (отметим, зачастую далекий от его стандартов) и принимающие участие в русской культуре, автоматически “деукраинизируются” или “декультурируются”. По мнению Менджецкого, “украинская самоидентификация развивается по американскому варианту, согласно которому наряду с политической самоидентификацией (гражданин США) существует сложная культурная самоидентификация (когда участник американской культуры одновременно является участником афроамериканской культуры (еврейской, польской, итальянской, украинской и т.п.))” (S. 472).
Четвертая часть сборника посвящена советскому периоду. Авторы статей задаются вопросом о том, был ли советский период по своей сути продолжением предыдущего, имперского. В статье “Россия 1917–1922: отношение большевиков к институту государства” (S. 475-486) на основании анализа работ Ленина Войчех Матерский (Wojciech Materski) приходит к мысли, что уже в 1922 г., несмотря на нерешенность спора об идеологической формуле нового типа государства, неоимперская линия в действиях большевиков получила ярко выраженный характер. В свою очередь научный сотрудник Института истории ПАН в Варшаве Александра Леинванд (Aleksandra Leinwand) обращается к теме наследия имперской России в символике, образах и ритуалах большевиков (S. 487-501).
Заключительной статьей сборника стала работа профессора Ромуальда Войны (Romuald Wojna), посвященная переломным геополитическим моментам в истории империи, которыми стали период Первой мировой войны, начало Второй мировой и окончание “холодной войны” в 1991 г. (S. 502-515). Если события 1917 г. для автора символизируют территориальные потери, то 1939 г. – это период “контратаки”, возвращения потерянных земель. Вторая мировая война превратила СССР из периферийной региональной империи в сверхдержаву, которая наравне с США решала судьбы мира. Распад СССР, по мнению автора статьи, не является концом имперской истории России, “хотя русские еще не выбрали свой путь и все указывает на то, что он будет тем же” (S. 512).
Несмотря на то, что данный сборник статей обладает несомненной методологической и исследовательской ценностью, хотелось бы высказать ряд замечаний. Прежде всего, отметим отсутствие обращения к социальной истории. Изучение феномена империи в статьях сборника сводится к следующим темам: развитие государственных институтов, история мысли, политическая история и история национализма. В какой-то степени все эти темы ограничивают империологический подход изучением различных элит как самой империи, так и ее окраин.
В названии сборника – “Россия и Восточная Европа: прикладная ‘империология’” – заложено определенное противопоставление, которого удалось избежать в названии конференции, по итогам которой, как уже отмечалось, он и был издан. В то же время уже само название конференции делает очевидным еще один изъян: в дискуссиях не принимала участия белорусская сторона. В этой связи обращает на себя внимание то, что белорусско-литовское пространство описывается в предисловии как западные окраины (zachodnie kresy), Украина же представлена в качестве Украины, а не Юго-Западного края и Галиции. Например, статья Долбилова характеризуется как исследование, посвященное Литве, хотя сам он заявляет, что занимается исследованием Северо-Западного края, то есть нынешней территории Беларуси и Литвы.
Создание тематически сбалансированного сборника предполагает более четкую постановку проблемы. Поэтому нам представляется, что тема конференции и сборника была сформулирована несколько расширенно. По каждой из заявленных в сборнике частей можно было бы провести отдельную конференцию. Важно и полезно было бы сопоставить различные точки зрения по каждой заявленной теме. Например, в первой части, посвященной политологической перспективе развития России, представлены только “польская” и “русская” точки зрения. Интересно было бы узнать мнение украинских коллег по этому вопросу. Точно так же в третьей части при обращении к истории “украинского вопроса” создается ощущение, что в российской науке эта тема вообще не поднимается. Наличие определенной конфронтации точек зрения и полемики делает первые три части интересными, в то время как четвертая часть производит негативное впечатление несколько незамысловатым посылом включенных в нее статей: “империя была, есть и будет”. С точки зрения подбора материала, затронутых тем и вклада приглашенных авторов (несмотря на пробел, вызванный отсутствием белорусской стороны) в наибольшей степени удалась вторая часть сборника.
В заключении хотелось бы отметить, что благодаря собранному коллективу авторов удалось затронуть важные темы и представить новейшие исследовательские направления в политологии и истории.