Трудно рецензировать работы о блокаде. Многие факторы влияют на подход рецензента, и не последними из них являются отдаленность и политическая ангажированность события. Блокада Ленинграда остается своего рода “святой” темой российской и ленинградской/петербургской историографии. Однако изучение ее с самого начала являлось полем боя разного рода идеологических, политических и моральных оценок того, что происходило в Ленинграде в 1941–1945 годах. Поэтому вопрос объективности, один из краеугольных вопросов исторического познания, стоит здесь особенно остро. Другой вопрос – новизны – также требует своего внимания. В рецензируемом издании редактор вместе с коллективом авторов очень часто говорит об этих двух моментах. А. Р. Дзенискевич, крупнейший в стране специалист по истории блокадного Ленинграда, в кратком введении отмечает необходимость расширения привычного круга вопросов блокадной проблематики. С его точки зрения, недостаточно изученными являются медицинские последствия войны и блокады, существует недостаток профессионально изданных архивных источников, нет четкой позиции по таким сюжетам, как выявление причин неудач деблокады города в 1941–1942 гг., а также по вопросу о том, действительно ли хотел Гитлер взять Ленинград. Дзенискевич подчеркивает, что необходимо уделять больше внимания историографии блокады, учитывая мнения авторов из стран-участниц Второй мировой войны (С. 7). Вероятно, поэтому в соответствии с поставленными в предисловии к специальному номеру журнала задачами его материалы разделены на три части: источники, куда вошли публикации архивных материалов, исследования и историография.
Отметим, что коллектив авторов именит и опытен, что, конечно, придает определенную солидность изданию. Однако объединяет его именно историческая методология: большинство из авторов в этом отношении является традиционалистами-историками, пытающимися в ранкеанском стиле дать объективную картину исторического процесса, то есть написать так, как оно было. Такая установка сохраняется, несмотря на использование нетрадиционных документов, новых источников, – к этой проблеме мы еще вернемся. Когда доминантой остается историописание, то вне зависимости от новизны самой проблемы результат анализа все равно приводит нас к традиционным выводам, и часто складывается впечатление, что авторы сдерживаются некоторой внутренней самоцензурой (коей и может служить избранная методология), останавливаясь перед манящим, но часто пугающим интеллектуальным прорывом.
Так, Дзенискевич, излагая медицинские аспекты блокады, затрагивает очень интересную проблематику, связанную с работой медиков в экстремальных условиях осажденного города. В начале своей статьи он прямо указывает, что сложившаяся в историографии тенденция сведения последствий блокады к разрушениям промышленности, городского хозяйства и культурных ценностей, сохраняется до наших дней (С. 57). Поэтому, переключаясь на другие неисследованные аспекты, автор дает интересный обзор практической и научно-исследовательской деятельности врачей блокадного города и фокусируется на их различных профессиональных группах. В частности, Дзенискевич затрагивает работу психиатров, в чьи задачи входили изучение и ликвидация психотравмирующих факторов, обрушившихся на население города. Привлекая уникальные архивные документы, автор приходит к заключению, что выводы профессионалов-психиатров совпадали с опытом самих блокадников, то есть выживали активные деятельные люди, а гибли в первую очередь те, кто “переставал бороться и опускался”. В то же время он говорит и об основополагающем значении воспитания в человеке нравственных качеств. Дзенискевич указывает на следующие выводы психиатров о факторах, помогавших людям выжить: уверенность в своей правоте, воля к победе, примат интеллекта и жизненная активность (С. 66). Однако, к сожалению, он не проводит никакого сравнительного анализа такого негативного опыта с другими подобными явлениями, а также не помещает выводы психиатров в общий контекст психиатрической теории того времени, чтобы определить, как эмпирические данные взаимодействовали с общими теоретическими концептами и были ли возможны другие интерпретации. Во всяком случае, фраза “в первую очередь гибли те, кто переставал бороться и опускался” может звучать несколько некорректно по отношению к памяти тех, кто все же умер от голода и болезней в первую блокадную зиму, и пока не будет проведен анализ социального, образовательного, профессионального, интеллектуального уровня умерших (а сегодня речь идет все же о миллионе жертв блокады), вряд ли такие выводы психиатров могут считаться правомерными. Идея о том, что выживают закаленные духом, имеет огромное воспитательное значение, но в данном контексте она вряд ли справедлива по отношению как к погибшим, так и к выжившим. Хотя Дзенискевич и указывает, что он очень коротко и в самой общей форме рассказал о трудностях, вставших перед медицинскими работниками в блокадном городе, все же странным видится то, что вообще не был освещен в его статье труд врачей-гинекологов, акушерок, вопрос организации родильных домов и медицинских последствий пребывания в блокадных условиях новорожденных детей и их матерей. На мой взгляд, эта проблема должна и могла бы дополнить рассуждения автора о гипертонии, малярии или туберкулезе, так как появление новой жизни в условиях голода и войны, психологические факторы, побудившие женщину к зачатию и вынашиванию ребенка в таких условиях, выживание новорожденного, всевозможная медицинская помощь и поддержка, теоретические разработки в сфере гинекологии (если таковые имелись) видятся очень важными для изучения последствий блокады.
Естественным образом гендерный аспект темы также выпадает в статьях, описывающих военно-политическую обстановку вокруг блокады. Статьи М. И. Фролова “Хотел ли Гитлер взять Ленинград?” и А. П. Крюковских “К истории попыток прорыва блокады Ленинграда в 1941-42 гг.”, а также историографические обзоры А. Н. Цамутали “Заметки по историографии блокады Ленинграда” и Н. И. Барышникова “Финские историки о политических аспектах битвы за Ленинград” написаны в русле традиционной героической историографии, хотя не без некоторой рефлексии. Упомянутые авторы подчеркивают героизм ленинградцев и войск ленинградского фронта, и даже указанные Крюковских просчеты и ошибки советского командования не могут поколебать эту картину. Фролов показывает, что Гитлер действительно хотел взять город, и лишь после того, как наступление не удалось, приказал замкнуть кольцо блокады, таким образом мстя ленинградцам за проявленный героизм. Целью Гитлера, конечно, была промышленность Ленинграда, второго крупнейшего промышленного центра страны, а также выход в Балтийское море и захват Балтийского флота, который можно было бы использовать против союзников (С. 69). Крюковских, продолжая тему, пытается проанализировать действия советских войск и объяснить причины неудач Любанской и Синявинских операций 1941–1942 гг. по прорыву блокады. Он довольно подробно описывает боевые действия и стратегические планы советского и германского штабов, выявляя кадровые, тактические и стратегические ошибки обеих сторон, показывая некоторую неготовность советской армии к войне. Но все же красной нитью в его статье проходит идея о том, что эти операции сыграли огромную роль, позволяя отвлекать значительные силы немецкой армии от других стратегически важных центров, в частности Москвы и Сталинграда (С. 80-101). Упоминает Крюковских и об армии генерала Власова, и его приговор однозначен: Власов изменил Родине, однако никаких более или менее весомых аргументов в пользу своего приговора автор не приводит.
Обе упомянутые нами историографические статьи Цамутали и Барышникова представляют хороший хронологический и систематический обзор российской и финской историографии блокады. И если Цамутали предпочитает воздерживаться от оценок, то Барышников однозначен в своей позиции: финским историкам, по его мнению, не все удалось в изложении истинного хода событий войны и битвы за Ленинград; необходимо давно развенчать мифы финской историографии, поскольку летом 1941 года со стороны Финляндии была предпринята агрессия по отношению к СССР, Финляндия вела совместную с Германией войну, одним из ее главных стратегических направлений было общее наступление на Ленинград; финское руководство знало о намерении Гитлера уничтожить город и не противилось этому. Поэтому, например, миф о Маннергейме как “защитнике Ленинграда” выглядит нелепо и т.д. Развенчание же этого и подобных мифов будет, по мнению Барышникова, способствовать “объективному написанию истории” (C. 212). Зададимся вопросом: а каким тогда является собственно объективное изложение истории блокады? Следуя логике Барышникова, получается, что оно выглядит следующим образом: финская армия, армия страны-агрессора, под руководством профашиста Маннергейма готовилась к масштабному участию в операции по взятию и уничтожению Ленинграда с целью вернуть Карельский перешеек? Взять реванш? Просто отомстить за недавнюю войну? Или все же получить развитый промышленный центр, Балтийский флот и выход в море? Все эти козни весьма любопытно выглядят на фоне общемировой международной обстановки, предшествовавшей нападению Германии на СССР. Может ли такая картина считаться объективной? Вряд ли с этим согласится финский народ. Как показывает Барышников в своей статье, финские историки умеют признавать ошибки и пытаются проанализировать действия своих политиков в контексте Второй мировой войны, не снимая с себя чувства ответственности. Чего не хватает статье – так это анализа ошибок сталинского руководства, приведших к тому, что Финляндия из возможного союзника превратилась в серьезного противника, признания агрессивной политики Советского Союза по отношению к Финляндии, преступной политики советского руководства по отношению к коренному финскому населению, проживавшему на территории Ленинграда и Ленинградской области, выразившейся в депортации и просто физическом уничтожении.
На фоне некоторой ангажированности материала Барышникова статьи двух иностранных авторов выглядят очень бледно и пресно. Г. Хасс (“Немецкая историография блокады Ленинграда (1941–1944)”) и Й. Балинт (“Об основных тенденциях в освещении истории обороны Ленинграда в Венгрии”) дают довольно поверхностный, описательный обзор немецкой и венгерской историографии блокады, признавая, что эта тема занимает весьма скромное место в общей историографии войны. Хасс, конечно, больше озабочен проблемой преступлений немецкой армии и поиском ответа на вопрос о том, насколько блокада города соответствовала правилам военного времени. Его статья наглядно демонстрирует, что немецкая историография рефлектирует по поводу данного вопроса, а преступления Рейха в целом признаются в рамках обвинений Нюрнбергского процесса (C. 180-197). Балинт показывает, что в настоящее время в венгерской историографии сюжет полностью реинтепретирован, в результате чего Советский Союз изображается как агрессивная, захватническая держава, подобная фашистской Германии. С его точки зрения, это выгодно и прибыльно для конъюнктурщиков в области истории (С. 213-215). Балинт считает, что недооценка героизма советского народа, в том числе и жителей блокадного Ленинграда, вызывает недоумение и говорит о необходимости создания для широкого круга венгерских читателей книги, объективно излагающей героическую историю обороны и блокады Ленинграда (что, впрочем, он и сделал сам в 2003 году).^[1]
Условная тенденция “ревизионистов-либералов” в блокадной историографии представлена статьями В. А. Иванова “Реакция ленинградцев на чрезвычайные условия блокады и на меры властей” и Н. А. Ломагина “Немецкие документы о боях на подступах к городу и о положении в блокированном Ленинграде”. Оба автора видят своей задачей рассмотрение новых аспектов жизни города с точки зрения новых источников (Ломагин) и нового ракурса исследования (Иванов). Так, статья Ломагина базируется на тех же документах, что и его монографии о блокаде Ленинграда (данных СД и разведки 18-й армии).^[2] С самого начала он вступает в дискуссию вокруг проблемы: хотел ли Гитлер взять Ленинград и если хотел, то почему не взял, и почему все закончилось блокадой. В связи с этим он также пытается оценить масштабы преступлений вермахта, пользуясь источниками с другой стороны. В частности, опираясь на содержание приказа командующего фон Лееба от 21 августа 1941 года, Ломагин демонстрирует, что хотя и существовала цель захватить Ленинград, но о штурме речи не шло, и в случае серьезного сопротивления изначально планировалось окружить город и отрезать его от подвоза продовольствия (C. 130). Это вполне адекватный ответ на рассматривавшуюся нами выше статью Фролова. Касаясь проблемы масштабов преступлений вермахта, Ломагин отмечает, опираясь на разведданные 18-й армии, что “в течение двух с половиной лет силами группы армий “Север” планомерно осуществлялось истребление населения огромного города и его инфраструктуры” (C. 132). Тем не менее он показывает потенциал используемых документов, большую часть которых составляют специальные донесения немецких спецслужб о положении в Ленинграде и вокруг него, а также несколько десятков документов различных ведомств, относящихся к оценке ситуации на Ленинградском фронте.
Обработка немецких документов и введение их в оборот видятся положительной и сильной стороной исследований Ломагина в целом. В данной же статье он подробно описывает делопроизводство немецких спецслужб, взаимодействие между ними, указывая особенности содержащейся в документах информации. Перед нами оказывается богатейший материал, отражающий другую сторону медали, позволяющий в совокупности с советскими источниками воссоздать более или менее адекватную картину блокады. Материалы немецкой военной разведки дают нам возможность судить о настроениях в городе по оценке немецких спецслужб и допросам военнопленных, так же как и обзоры писем, задержанных советской военной цензурой, затрагивая достаточно больной вопрос о сдаче города и продолжении сопротивления среди осажденных ленинградцев. Цитируемые Ломагиным документы действительно дают весьма ценную информацию и опровергают некоторые устоявшиеся мифы советской историографии. Один из них касается деятельности “ракетчиков”, нарушавших светомаскировку и работавших якобы на немцев. Ломагин отмечает, что ни в одной из выявленных им листовок, сброшенных немцами над Ленинградом, не содержалось призыва оказывать содействие в наведении немецких бомбардировщиков и артиллерии на важнейшие военные объекты города. Получается, что речь идет о реальном существовании внутри Ленинграда сопротивления советским властям, представители которого пытались оказать немецкой армии помощь во взятии города (C. 136). Немецкие документы свидетельствовали и о росте пораженческих настроений в Ленинграде, широком распространении среди населения разговоров о бесполезности сопротивления. Данные немецкой разведки подтверждались и советскими спецслужбами – в донесениях УНКВД ЛО мы встречаем констатацию тех же упаднических настроений, что позволяет немного ближе подобраться к пониманию психологии людей, запертых в осаде, опухавших от голода и понимавших, что помощи ждать неоткуда. Затрагивает Ломагин и проблему антисемитизма, не останавливаясь, впрочем, на ней подробно. Автор считает, что немецкие документы в целом объективно отражали динамику настроений в Ленинграде, полно и подробно освещали мероприятия советской власти по укреплению обороны города и оказывали важное воздействие на качественную и количественную сторону немецкой пропаганды. Вместе с тем немецкие спецслужбы значительно преувеличивали численность населения города, получив неверный прогноз относительно продовольственного кризиса; уделив исключительное внимание проблемам минирования важнейших объектов города, дезинформировали германское военное командование и сыграли на руку защитникам Ленинграда; наконец, просмотрели серьезный кризис власти в осажденном городе в первой половине сентября и не смогли им воспользоваться (С. 141).
Надо отметить, что такого рода выводы есть результат позитивистской методологии анализа источника, то есть они прямо отражают текст самих документов, но не анализируют около- и подтекстуальные знаки, которых в данных документах в избытке. Часто Ломагин покорно следует за анализируемым материалом, что особенно ярко проявляется в его упоминаниях о женщинах и их настроениях. Он не видит мизогинии и боязни женщин, которая сквозит в изучаемых документах с обеих сторон, а также не замечает и попытки этих же сторон использовать женщин в своих целях. К примеру, он пишет: “Как и ранее, наиболее активными противниками продолжения сопротивления были женщины” в связи с тем, что очереди за продуктами являлись логичным очагом распространения всевозможных слухов, а далее цитирует: “Открытое недовольство советским руководством является здесь обычным явлением, несмотря на присутствие милиции. Брань и драки отнюдь не редкость. Особое озлобление народа вызывает тот факт, что руководящие партийные функционеры, как и ранее, снабжаются без ограничений из спецмагазинов. В очередях ругают красноармейцев и призывают их к тому, чтобы они повернули оружие против своих командиров, а не продолжали оказывать сопротивление”. Надо отметить: эта цитата совершенно не говорит о том, что женщины являются главным очагом пораженческих настроений. Но поскольку речь идет об “очередях за продуктами”, Ломагин делает прямое умозаключение: кто стоит в очередях? – женщины, следовательно, они и являются источником пораженческих настроений. Причем если мы обратимся к самому документу (Ломагин ссылается на него же в книге “Неизвестная блокада” (Кн. 2, С. 97-102), однако сам документ в несколько ином переводе приводится на С. 169-175), то никаких эксплицитных указаний на женщин как главных бунтовщиц мы не увидим. Такая критика с нашей стороны отнюдь не означает, что среди женщин не были распространены пораженческие настроения, – были, и в достаточно сильной степени, но система аргументации и логика автора совершенно не соответствуют скрупулезному методу исторического исследования, ибо для такого рода утверждений необходимо вводить читателя в гендерный аспект блокады Ленинграда и попытаться понять истоки, причины, характер, формы выражения и передачи такого рода настроений женского населения города, на чьи плечи блокада легла с особой тяжестью.
Иванов, как бы дополняя Ломагина, показывает нам общую криминогенную ситуацию в городе и то, как органы НКВД пытались бороться с преступностью. Статья вызывает неподдельный интерес, ибо многочисленные повествования о героической борьбе НКВД с контрреволюцией в осажденном городе малоинтересны как раз из-за того, что героическая мифология вступает в конфликт с источниковой базой. Иванов пытается дать систематический анализ реакции ленинградцев на чрезвычайные условия голода и блокады. Говоря об организации учета криминогенных элементов и готовность к войне, Иванов констатирует низкую эффективность предпринятых мер и результативности розыскных мероприятий, а также отсутствие правовой подготовленности органов государственного управления и гражданского населения Ленинграда к жизнедеятельности в военной обстановке (С. 106-107). Поэтому приходилось постоянно принимать чрезвычайные меры по организации обороны и сопротивления. Ряд постановлений должен был обеспечить призыв, выполнение трудовых повинностей, борьбу с “контрреволюционными” группами, установить крайние наказания за особые категории преступлений (каннибализм) и т.д. Особенностью всех этих мероприятий стал их чрезвычайный и жестокий характер, связанный с физическим уничтожением нарушителей. Как показывает Иванов, призыв и выполнение трудовых повинностей происходили крайне тяжело. Речь, в частности, идет о самовольных уходах с предприятий и прогулах. И здесь Иванов указывает на женщин как инициаторов и участниц данных прогулов и самовольных уходов, цитируя донесение Кубаткина, отмечавшего, что женщины “распространяли провокационные, панические слухи, вели пораженческую агитацию, отказывались от сверхурочных работ, …агитировали в очередях и собирали подписи за прекращение войны” (C. 111). Автор, однако, пытается найти хоть какое-то обоснование поведению работниц, указывая, что партийно-хозяйственные органы пренебрегали их проблемами, не рассматривали жалобы и т.д.
Далее Иванов показывает реакцию ленинградцев на различные чрезвычайные условия: голод, отсутствие продуктов, бомбежки, – используя милицейские сводки, мемуарную литературу и официальные документы. В поле зрения автора попали такие сюжеты, как нежелание использовать бомбоубежища гражданами, нарушение правил светомаскировки, происходившее часто совсем не по причинам подрывной деятельности, обеспечение топливом ленинградских квартир, практически приведшее к угрозе уничтожения городских парков, последствия санитарной катастрофы – уборка трупов и состояние похоронного дела в блокадном Ленинграде. Иванов совершенно справедливо отмечает, что “в обстановке тотальных ограничений практически каждый шаг по малейшему улучшению жизни одних остро отражался на положении других” (C. 123), что приводило к таким балансирующим на грани закона и морали формам обеспечения, как спекуляция. Иванов достаточно аккуратно начинает разговор о милицейской преступности, замечая, что она особенно отмечалась населением. Его анализ и дальше остается сбалансированным: отдельные недочеты были, но власти с ними успешно боролись, хотя приводимые им самим факты и дела указывают на структурный кризис правоохранительных органов, также вызванный чрезвычайными условиями осажденного города.
После прочтения рецензируемого сборника у читателя остается некоторое чувство неудовлетворенности: вероятно, оно порождается непоследовательностью подходов авторов или же их страхом перед изображением негативных сторон блокады. По-прежнему оставаясь полем битвы разного рода идеологий, история блокады являет собой хороший пример того, сколько разных “объективных” картин прошлого можно создать в рамках исследования одного исторического эпизода.