Политическая конъюнктура заметно отражается на постсоветской отечественной историографии крайне правых политических движений: отметим, что корпус исследовательских трудов заметно увеличился в середине 1990-х гг., когда разного рода экстремистские организации довольствовались статусом маргинальных на политической арене, и столь же заметно сократился в начале нового столетия, когда деятельность этих организаций стала более масштабной. Эта тенденция несколько парадоксально реплицируется в содержательной концептуальной части исследований: если работы 1990-х гг. описывали “русский фашизм = черносотенство” как типично экстремистское явление, история и общая эволюция которого едва ли внесла черты уникальности в европейскую историю, то на рубеже столетий проявляется иной крен – феномен русской вариации фашизма “обосабливается”, указываются его философские и организационные истоки, связанные преимущественно со спецификой контекста эмиграции.^[1] В этой связи особенно интересно взглянуть на то, как эта историографическая ситуация просматривается в свете дебатов о нацизме, ведь мнения немецких историков сходным образом поляризуются вокруг концепта “особого пути”, Sonderweg, в культурной и социальной истории Германии.^[2] В этом отношении книга Майкла Келлога, “Русские корни нацизма: белая эмиграция и возникновение национал-социализма”, могла бы представлять двойную ценность, позволив а) сделать компаративный срез историографии; б) внести новые аргументы, позволяющие выстроить дискуссию на новом, компаративном, поле со вполне сопоставимыми предметами сравнения. Впрочем, именно академического читателя здесь и ждет разочарование...^[3]
Да, Келлог вступает в дискуссию, заявляя о необоснованности концепции “особого пути” и спорности приписывания Германии исключительной вины за Холокост. Однако основной аргумент, стыкующий, по его мнению, противоположные мнения “за” и “против”, выглядит в рецензируемой работе довольно просто: нацизм являлся результатом “синтеза радикально-правых немецких и русских движений и идей”, результатом тесного сотрудничества и резонанса в лавировании русских белоэмигрантов, жаждущих монархического реванша над большевизмом, и правых консервативных политиков Веймарской Германии, стремящихся сбросить “иго” Антанты и Версальского договора (Pp. 5-9). Как видно из текста глав, наиболее полное понимание обе группы находили в антисемитской риторике, чей тон задавали именно выходцы из развалившейся в 1917 г. Российской империи. Келлог, увы, не предлагает никаких концепций, ограничиваясь воссозданием нюансов истории главной организации нацистов и белоэмигрантов – “Ауфбау” (Aufbau, в переводе с немецкого “Реконструкция”), просуществовавшей всего три года, с 1920-го по 1923-й.
С точки зрения оценки мастерства историка, огромное разочарование вызывает отсутствие тщательной проработки историографии во введении. Совершенно непростительным представляется то, что автор игнорирует ряд ключевых работ, т.к. некоторые аспекты его темы были уже озвучены, например, в первом классическом труде по истории эмигрантского фашизма Дж. Стефана.^[4] Именно в этой работе была намечена история самой “Ауфбау” и прорисованы пунктиром биографии многих главных персонажей книги Келлога (до сих пор малоизвестных), таких как, к примеру, М. Шейбнер-Рихтер. В списке использованной литературы отсутствует масса опубликованных к 2005 г. работ (если не сказать, что практически весь корпус новых трудов по истории русского эмигрантского фашизма и русского позднеимперского национализма), что можно, вероятно, объяснить лишь тем, что Келлог сфокусировался на начале 1920-х гг., а не на 1930-х, когда в Китае, США и Европе появились нацистские и фашистские организации эмигрантов. Не меньшее удивление вызывает крайне скудная подборка литературы о русской эмиграции в Германии, ограниченная трудами К. Шлёгеля и Р. Вильямса (социально-культурный контекст эмиграции во введении вообще отсутствует как часть исследовательской проблемы). Эту лакуну мы попытаемся интерпретировать в ходе обсуждения двух первых глав книги. Отметим пока, что Келлог предпочитает выстраивать свой нарратив преимущественно на основе первичных источников, которым он, похоже, всецело доверяет.
С одной стороны, количество переработанных им коллекций и список архивов (Келлог имел доступ к материалам в федеральных российских архивах, и что очень важно – также к материалам немецким, как в центральных, так и в региональных архивах, в Баварии) просто шокирует читателя: такой скрупулезной, без преувеличения – титанической, а подчас и потрясающе филигранной работы с множеством источников нельзя не оценить. С другой стороны, проблема критического отношения к ним попросту не замечается Келлогом. Источниковую основу работы составляют не только материалы министерств и государственных структур Германии, которые вели наблюдение за деятельностью как эмигрантских организаций в Берлине и Мюнхене, так и праворадикальных национал-социалистских объединений, но большей частью материалы французской разведки и польской контрразведки (2-й отдел Генштаба), вывезенные с оккупированных территорий немцами, а позже захваченные в 1945 г. в качестве трофеев советской армией. Cложно судить, насколько в игре немецкой и французской агентуры и контрразведок данные об “Ауфбау” могли бы выглядеть достоверными. Отмечу лишь, что польские документы 2-го отдела необходимо обрабатывать с большой тщательностью, поскольку многие из них содержали заведомо ложные данные, поставляемые, кстати, в виде дезинформации двойными агентами ГПУ.^[5] Келлог здесь абсолютно не учитывает то, что органы советской безопасности начиная с 1921 г. вели активную игру на территориях белоэмигрантского противника, не только фальсифицируя документы, но и имитируя деятельность подставных “монархических” структур.
Вернемся к содержанию глав книги. Только в первой из них, “Правый лагерь в Российской империи и кайзеровской Германии”, выдерживается сравнительная перспектива. Келлог в общих чертах реконструирует историю русского черносотенства к 1917 г., организаций А. Дубровина, В. Пуришкевича, а также упоминает об антисемитской идеологической среде, подпитывавшей их. Реконструкция основывается преимущественно на вторичной литературе (две книги). Совершенно нелепым представляется причисление философа В. Соловьева к поборникам теории сионистского заговора: Келлог не удосужился изучить хоть что-нибудь по данному вопросу (кроме одной статьи), сбросив со счета утвердившееся в историографии суждение о Соловьеве как о либерале-юдофиле – мистике, строившем теократические теории на основе Ветхого Завета и каббалы. Ничего читатель не найдет и о связи русского национализма и антисемитской риторики его думских вождей, или о роли этой риторики в проектах имперского строительства, или же хотя бы нескольких ссылок на литературу. Келлогу гораздо интереснее продемонстрировать сходство мышления vцlkisch идеологов и черносотенных публицистов на уровне синтаксиса и риторики, и это, безусловно, ему удается. За скобками при этом остается вопрос о том, исчерпывалась ли антисемитизмом правонациональная идеология как в России, так и в Германии. Поэтому отлично написанным, но все же крайне однобоким представляется в работе Келлога очерк истории vцlkisch идей и общественных организаций, где фигурируют цитаты из трудов А. Шопенгауэра и Р. Вагнера, которые подтверждают то, что, в сущности, и не требует подтверждения (т.е. юдофобство). Келлог упоминает несколько обществ, которые спонсировали антисемитские издания, и фокусируется именно на этом, оставляя в стороне культурный плюралистичный контекст Веймара и то, что народническая идеология (даже в кристаллизованном академическом виде) имела мало общего с расовыми нацистскими идеологемами.^[6] Уже отмеченный ранее недостаток работы с литературой проявляется здесь вновь, отметим только, что Келлог, касаясь истории народнических обществ кайзеровского периода, даже не ссылается на классику англосаксонской историографии, например на известную книгу Р. Чикеринга о Пангерманской лиге (Alldeutscher Verband) или монографии В. Смита.^[7] Главным представляется все же другое, а именно то, что в этой главе так и не было определено отношение автора к феномену русского фашизма и сопутствующим дебатам. А существовал ли в действительности этот феномен, а если да, то какова его генеалогия?^[8] И был ли он, наконец, подчеркнуто национален – и в каком смысле (русский, российский)? Вероятно, Келлог посчитал, что в первом случае верен ответ “нет” (а второй вопрос просто не заметил). Поэтому речь в книге идет, по сути, именно о некоем обобщенном постреволюционном культурном трансфере (сводящегося в интерпретации автора к антисемитизму) как предпосылке возникновения национал-социализма, к которому дореволюционные черносотенные союзы не имели прямого отношения. Неясно, правда, зачем, сравнивая немецкие vцlkisch организации и Союз русского народа Дубровина, Келлог пишет о том, что российские черносотенцы имели гораздо большее влияние, аудиторию, сплоченность и политические возможности, чем их немецкие единомышленники, и более того, “впервые в истории Европы являли собой политическую группу, предложившую физическое уничтожение евреев” (Р. 39). Таким образом, у работы и ее главного тезиса, озвученного во введении, фактически выбивается компаративная основа.
Вторая глава раскрывает завязку исторического сюжета, лежащего в основе книги. Келлог повествует о периоде Гетманата Павла Скоропадского (вторая половина 1918 г.), когда герои книги, многие из которых состояли в черных сотнях, (как, например, лейтенант П. Шкабельский-Борк или полковник П. Бермондт-Авалов), оказываются вовлеченными в сотрудничество с германскими оккупационными властями на Украине. Именно здесь и оформились взаимовыгодные контакты немецких правых и белоэмигрантов. Большая часть главы повествует об истории появления в России фальшивки, известной как “Протоколы сионских мудрецов”, перевозе ее в багаже Шкабельского-Борка в Германию в самом конце 1918 г. после отступления немцев (Келлог это доподлинно установил по документам гестапо, оказавшимся в российском архиве), переводе на немецкий, полной публикации в Мюнхене, а также фрагментами в нацистcком листке Vцlkischer Beobachter, в результате чего, как не трудно догадаться, с фальшивкой ознакомились А. Розенберг (он также является одним из героев книги) и А. Гитлер. Повествование в книге Келлога строится именно таким причинно-следственным образом, и временами кажется, что главная забота автора состоит в том, чтобы продемонстрировать документально эмигрантские “влияния”, вывести из них и дальнейшую радикализацию нацизма в 1930-х гг., и розенберговский антисемитизм, и военную стратегию Drang nach Osten c отчленением Украины от России, и даже Endlцsung (решение об уничтожении евреев). Восстанавливая по архивным документам деятельность около десятка лиц, связанных между собою, Келлог не замечает, как поддается порочной, на мой взгляд, логике создания текста: его герои конспирируются, вынашивают планы, делают путчи и сходятся только потому, что они должны это делать, как герои неких самодостаточных оккультных обществ. (Вероятно, это же объясняет скудость цитируемых автором книги вторичных источников). Лишь в некоторых моментах Келлог позволяет себе остановиться и “очеловечить” своих персонажей, используя материалы интервью дочери одного из бывших членов “Ауфбау”, О. фон Курселя.
В третьей главе Келлог детализирует продолжение “взаимодействия” белых эмигрантов и консервативного немецкого истеблишмента. В центре повествования два исторических события – т.н. латвийская интервенция 1919 г. (инспирируемое немецкой стороной противостояние большевикам “Западной добровольческой армии” под руководством Бермондт-Авалова на северном фронте), а также “путч Каппа” в Берлине. На арене появляется главная целевая группа выходцев из аристократических семей прибалтийских немцев, эмигрировавших из России после большевистской революции – А. Розенберг, М. Шейбнер-Рихтер, А. Шикеданц, О. фон Курсель, некогда выпускники Рижского политехнического института. Все они были так или иначе замешаны в обеих упомянутых авантюрах генерала Эриха фон Людендорфа и главы праворадикальной Партии Отечества Вольфганга Каппа.
В четвертой главе Келлог подробно останавливается на предыстории создания “Ауфбау” и перенесения центра сотрудничества немецких правых и монархистов-белоэмигрантов из Берлина в Мюнхен. Ключевыми фигурами (своеобразными медиаторами между двумя сторонами) в полуконспиративной деятельности консервативных кругов выступают Шейбнер-Рихтер и Розенберг. По мнению Келлога, в этот период (1920–1922) политика несколько уступает экономической мотивации: участники многочисленных переговоров неоднократно обсуждают сферы влияния (раздел Польши, отъединение Украины от России, создание независимых Балтийских государств) поcле возможного (в результате совместных усилий конспираторов) падения большевистского режима, а немецкие промышленники охотно финансируют такие проекты в счет будущих дивидендов. Один из проектов – поездку делегации Шейбнера-Рихтера в Венгрию и далее во врангелевский Крым – Келлог подробно описывает, первым в историографии. Используя документы французской разведки, Келлог повествует о начальных этапах создания “Ауфбау” и выявляет источники ее финансирования, среди которых заметно выделялись суммы, полученные из рук великого князя Кирилла Романова, одного из претендентов на российский трон. Если верить документам, оказавшимся в распоряжении Келлога, немалая часть этих финансовых вливаний оседала в казне НСДАП, ряд членов которой состоял одновременно (и вполне осознанно) и в “Ауфбау” (Pp. 125-128, 131-133 и особенно Рр. 138, 203). Таким образом, и гитлеровская национал-социалистская партия, и промонархическая “Ауфбау” черпали финансы из одних и тех же источников.
Пятая глава обращается к идеологической мотивации сотрудничества (она преимущественно сводилась к борьбе с “еврейским доминированием” в мире, следствием которого были якобы и Версальский договор, и революция 1917 г.), а также истории попыток членов “Ауфбау” развернуть единый антибольшевистский правый фронт в промонархической эмигрантской среде. Первое (определение общего идеологического фундамента), как считает Келлог, было плодотворным предприятием, в то время как подключение к конспираторскому ядру других структур на организационном уровне привело только к усилению вражды между правыми эмигрантскими фракциями. Несмотря на то, что именно Шейбнер-Рихтер и его детище (“Ауфбау”) стояли за кулисами съезда монархических организаций в баварском Бад Райхенхалле в 1921 г., сплоченности и взаимопонимания между ними (главным образом, между “Ауфбау” и Высшим Монархическим Советом Н. Маркова) не было – не только из-за споров о наследнике престола, но и из-за разницы геополитических (sic) интересов группировок. Поэтому с гораздо большим успехом Шейбнеру-Рихтеру и Розенбергу удалось убедить Гитлера в необходимости совместной борьбы правых немецких и русских патриотов на трех направлениях: с “еврейским” большевизмом, Антантой и Веймарской республикой – такая идея, по крайней мере, четко прослеживается в риторике Гитлера-оратора в 1921–1922 гг.
Шестая глава объединяет совершенно разные темы: Келлог восстанавливает, с одной стороны, историю участия членов “Ауфбау” и правых баварских группировок в террористической деятельности (неудачное покушение на П. Милюкова и удачное – на министра иностранных дел Веймарской республики В. Ратенау), а с другой стороны – подробно останавливается на том, каким образом конспираторы развивали стратегию военного наступления и воображали европейское пространство после поражения большевизма. Келлог неоднократно подчеркивает, что проекты “Ауфбау” сформировали основу видения Гитлером “восточного вопроса” перед тем, как его представления о “жизненном пространстве” несколько радикализовались в конце 1930-х гг. (Pp. 167, 183, 192). В общих чертах в этой схеме, как считает Келлог, существенное значение отводилось двум элементам: реставрации Габсбургской монархии, включающей Венгрию и Австрию, а также созданию трех блоков государств – балтийского, сибирского и юго-восточного; последний из них представлял бы собой так называемую Лигу черноморских государств, ключевую роль в которой должна играть независимая Украина (Рр. 183-184).
Благодаря автору читатель получает возможность узнать о ранее совершенно неизвестных исторических персонажах. Особый интерес представляет полумифический полковник Иван Полтавец-Остраница, эксперт “Ауфбау” по украинскому вопросу, эмигрировавший из Украины после падения режима Скоропадского зимой 1918 года. О его деятельности можно судить лишь на основе немногочисленных архивных документов, поэтому Келлог очень скуп на упоминание биографических данных. Впрочем, совершенно ясно, что именно Полтавец-Остраница придавал осязаемые черты пока еще очень туманным в 1920-х гг. национал-социалистским проектам Ostpolitik, он же возглавлял Ukrainische Nationale Kosakenvereinigung, действовавшую под эгидой “Ауфбау” и субсидируемую НСДАП, он же активно сотрудничал с уже рейхскомиссаром Розенбергом и Гитлером (будучи в хороших личных отношениях с обоими) при разработке украинской политики Третьего рейха в начале 1940-х гг., завершив свою карьеру в одном из департаментов СС перед самым концом Второй мировой.
Келлог посвящает отдельную, седьмую, главу кульминации сотрудничества “Ауфбау” и нацистов, а именно одному единственному эпизоду, известному в истории как мюнхенский путч Гитлера-Людендорфа в ноябре 1923 г., стоивший жизни ключевой фигуре-медиатору – Шейбнеру-Рихтеру. Участие в выступлении против республиканцев, поражение и потеря лидера положили фактический конец истории “Ауфбау”. Столь четкий историко-хронологический раздел вынудил бы Келлога писать в последующих главах уже об истории парламентского прихода нацистов к власти без пространных намеков об участии и организационном вкладе белоэмигрантов. Вероятно, этим объясняется ретроспективная логика повествования в следующей главе, где Келлог исследует детально элементы антисемитского мировоззрения, принесенного из революционной России и усвоенного как гитлеровскими наставниками (Д. Экартом, в частности), так и самим фюрером. Для этого Келлог выделяет несколько созвучных предметов антисемитской риторики в печатных органах и работах членов “Ауфбау”, НСДАП, а также гитлеровских речах. Он демонстрирует, как частью нацистского Weltanschauung становятся типичные пропагандистские темы: еврейского социального и культурного доминирования, смычки буржуазного капитала и еврейства, “угрозы еврейского большевизма”, подсчет количества евреев среди большевистских комиссаров, а также эсхатологические сюжеты, в которых переплетаются квазирелигиозные христианские идеологемы и юдофобия. Действительно, Келлог в ряде случаев убедителен, показывая, что Гитлер многое черпал в личных беседах с идеологами “Ауфбау”, полковником Ф. Винбергом и фактическим редактором Vцlkischer Beobachter Розенбергом. Неясно, правда, насколько такая форма трансфера была действительно диалогичной. В одном из случаев Келлог (ссылаясь на культ Достоевского в Германии) вынужден вновь вспомнить где-то на полях о компаративном начале собственной монографии (как и в Главе 7, где он пишет о том, как большевизм повлиял на стратегию поведения членов “Ауфбау” в ходе путча Людендорфа). К сожалению, компаративного подхода особенно не хватает в последней главе книги, “Национал-социалистское наследие “Ауфбау”. Келлог обходит молчанием историю расцвета оригинальных правых немонархических русских (и фашистских, и нацистских) организаций в эмиграции в конце 1920-х гг. (за исключением РОНД) и уводит читателя в тонкости выяснения, кто же конкретно был ответственным за Endlцsung (коль скоро, несмотря на традиции импортного прибалтийского и домашнего германского культурного антисемитизма, ни Винберг, ни Шейбнер-Рихтер о физическом уничтожении евреев не заикались).
В заключении автор “Русских корней нацизма” вновь возвращается к тезису, который может послужить аргументом в дискуссии об “особом пути”. Он указывает на необходимость пересмотра концепции Холокоста как события sui generis, предопределенного уникальным ходом немецкой истории. При этом Келлог ограничивается ссылкой на феномен “кросс-культурного взаимодействия”, так толком и не прописанный в его книге и, увы, полностью заслоненный событийной канвой.^[9] Таким образом, академический читатель остается, по сути, ни с чем после такого увлекательного чтения, поскольку далее в заключительной части Келлог уже в который раз (это, отметим, делалось им неоднократно: фрагментарно в начале и конце каждой главы, а также кратко во введении) пересказывает всю историю “Ауфбау” с самого начала. Возможно, такое противоречивое мнение сглаживается, как только внимание читателя переключается на дополнения к книге и внушительный перечень архивов и архивных коллекций, которые проработал автор. Однако едва ли стоит полагать, что в этой ее части все еще скрывается какая-то доля оставшихся не озвученными аргументов.