Имя и работы русско-американского историка Николая Валентиновича Рязановского (род. в 1923 г.) хорошо знакомы всем, кто занимается проблемами российской истории, русской и западноевропейской интеллектуальной культуры. Его отец – Валентин Александрович Рязановский (1884 – 1968), известный историк и правовед, чьи труды по средневековому монгольскому праву считаются классическими,^[1] а мать – Антонина Федоровна Полторанина, была довольно известной писательницей, печатавшейся под псевдонимом Федорова. После Октябрьской революции семья Рязановских бежала в Харбин, где и родился Николай Валентинович, а незадолго до Второй мировой войны переехала в США. Там Рязановский получил образование и занялся научными исследованиями. Вскоре он сделался одним из ведущих специалистов по российской истории, был удостоен многих почетных званий и наград, занимал различные посты, в частности был президентом Американской ассоциации развития славяноведения (American Association for the Advancement of Slavic Studies). В настоящий момент он – профессор европейской истории в Калифорнийском университете (Беркли) и автор более 250 публикаций. Наиболее известна его “История России”, впервые увидевшая свет более 40 лет назад, переведенная на ряд языков и выдержавшая несколько переизданий.^[2] Получили известность также его труды об образе Петра Великого в русской культуре, об учении Ш. Фурье, о Николае I и возникновении русского национализма,^[3] а также исследования, посвященные возникновению романтизма, различным интеллектуальным течениям в русской и западноевропейской интеллектуальной жизни.^[4] Из сказанного ясно, что Рязановского привлекает в первую очередь “история идей”, элитарная, или “высокая”, культура. Не стала исключением и рецензируемая книга.
Вопросы коллективной идентичности – этнической, национальной, религиозной – в последние годы все более привлекают внимание исследователей. Литература, посвященная этой проблематике, весьма обширна. В культурной антропологии, социологии, психологии сложилось несколько подходов к самим терминам “идентичность”, “самоидентификация”, “этничность”, “нация” и т.д., а также существуют различные их трактовки. Рязановский нигде не оговаривает, что именно и под каким углом зрения он собирается рассматривать. Но из контекста работы явствует, что его интересует любая форма идентичности, или “русскости”, на протяжении более чем тысячи лет на огромном пространстве. Похоже, что разные формы русской идентичности сливаются для него в одно целое, без разделения на национальную, этническую или религиозную. Он пытается ответить на вопрос: “что значило быть русским” в различные эпохи для образованных людей, составлявших в не таком уж далеком прошлом ничтожно малую часть населения России. Таким образом, Рязановского интересует в первую очередь идентичность (идентичности) элиты. Оценки и идентификация простых людей, не творивших историю, не писавших бессмертные книги и трактаты, словом, всех тех, кто, по выражению А. Я. Гуревича, составлял “безмолвствующее большинство”,^[5] остаются “за скобками” рецензируемой книги. Этому можно найти разные объяснения. Во-первых, это интерес самого Рязановского именно к интеллектуальной истории. Во-вторых, это трудности, с которыми сталкивается любой специалист, изучающий народную культуру в прошлом, прежде всего скудость источниковой базы. Кроме того, исследования в области современных идентичностей ведутся по преимуществу культурными антропологами, социологами, психологами с применением совершенно иных методов и использованием иных источников. Рязановский – историк, и его интересы обращены к прошлому.
Структура книги достаточно традиционна, она во многом повторяет структуру его же “Истории России”. В ней излагаются основные события политической и интеллектуальной истории (Введение; Предыстория; Киевская Русь; Период раздробленности и Московская Русь; Правление Петра Великого; XVIII в. после смерти Петра; Царствование Александра I; царствование Николая I и новый интеллектуальный климат, Россия от смерти Николая I до отречения Николая II; Советская Россия (1917–1991); Заключение). Понятно, что в серии кратких очерков, каковыми по существу является рассматриваемая книга, невозможно осветить весь круг проблем, связанных с идентичностью любого народа. На каждый период российской истории или царствование отводится от 12 до 35 страниц, на протяжении которых говорится о тех или иных событиях, которые, по мысли автора, должны были оказать влияние на формирование русской идентичности.
Однако внутри этой узнаваемой схемы автор пытается решить проблемы формирования русской идентичности и русского национализма, которые, согласно Рязановскому, тесно связаны между собой. Рязановский отмечает, что исследователи традиционно связывали зарождение национализма с Великой Французской революцией, первым промышленным переворотом, возникновением немецкой идеалистической философии и поэтики романтизма. Вслед за Э. Геллнером и особенно Б. Андерсоном автор монографии считает национализм феноменом, сконструированным политической и интеллектуальной элитой, которая осознанно им манипулирует.^[6] Рязановский задается естественным вопросом, можно ли говорить о национализме в “донационалистический” или “протонационалистический” периоды? Вместо конструкта “протонационализма” исследователь предпочитает термин “идентичность”, который, по его мнению, тесно связан с национализмом. Для понимания характера русской идентичности, как считает Рязановский, важны не столько наполеоновское нашествие, сталинский террор или отмена крепостного права, сколько крещение Руси, раскол в Русской православной церкви, возникновение славянофильства и т.п. Иными словами, если считать всякую идентичность символической по своей природе,^[7] то следует выяснить, какие именно символы и ценности становились наиболее значимыми для русской идентичности в разное время.
Глава 1 (Предыстория), по признанию самого автора, наименее оригинальна. Так, Рязановский сообщает известные сведения о языковой принадлежности славян и некоторые гипотезы об их прародине. Впору задаться вопросом – какое все это имеет отношение к русской идентичности? Ответ заключается в том, что для любой коллективной идентичности большое значение имеет прошлое, желательно древнее и предпочтительно великое. Рязановский в этой связи довольно подробно анализирует некоторые теории, например, Б. А. Рыбакова. Из этого анализа становится ясно, что для конструирования русской идентичности научные фантазии Рыбакова о происхождении и верованиях древних славян имеют немаловажное значение.
В Главе 2, посвященной Киевской Руси, события изложены очень фрагментарно, хотя в ней и затрагиваются многие интересные проблемы, напрямую с формированием идентичности не связанные. Например, это вопрос о генезисе феодализма, существование которого в Киевской Руси Рязановский отрицает. Наличие городов, торговли, денежной экономики и, главное, массы преимущественно свободного населения позволяет исследователю считать это, по его словам, рыхлое государственное образование плюралистичным и свободным (Р. 31), а генезис феодализма отнести к более позднему периоду. Он также полемизирует с некоторыми украинскими историками, считающими историю Киевской Руси частью украинской истории par excellence. Не отрицая того, что эпоха Киевской Руси – также и часть чрезвычайно трагической украинской истории, Рязановский указывает, что это было государство предков в равной мере современных русских (которых он называет великороссами, “Great Russians”), белорусов и украинцев, объединяемых им под одним названием – “русские” (P. 21). Этот спорный тезис выдвигался Рязановским и раньше, исследователь обосновывал его тесной связью истории Киева и Новгорода, преемственностью Киевской и Московской Руси, их византийскими и общеславянскими корнями и т.п. После распада СССР далекое прошлое, “оспариваемое” представителями разных интеллектуальных элит, приобрело особую значимость как для русской, так и для украинской этнической и национальной идентичности.
Ключевое событие для формирования собственно русской идентичности, по Рязановскому (как и в других его работах), – это, безусловно, крещение Руси. Христианская идентичность жителей Киевской Руси для него очевидна (Р. 27). Вместе с тем он отмечает, что ее можно реконструировать на основании письменных источников, созданных преимущественно духовными лицами. Историк признает, что доступ к такой литературе был существенно ограничен из-за неграмотности огромного большинства населения. Таким образом, древнерусская литература была литературой “для внутреннего пользования”, преимущественно для правящей элиты, духовенства и образованных горожан. Обращаясь к дискуссии о распространении двоеверия среди русского крестьянства той эпохи, Рязановский полемизирует с Д. С. Лихачевым, наличие этого двоеверия отрицавшим. Рязановский, по-видимому, прав, говоря, что этот вопрос почти невозможно решить без знаний о духовном мире миллионов простых людей (P. 29). Добавлю от себя: без тщательного “вычленения” из элитарной письменной традиции той самой культуры “безмолвствующего большинства”, которую на западноевропейском материале столь блестяще проанализировали Гуревич и его последователи.
Однако Рязановский справедливо отмечает, что Россию нельзя полностью идентифицировать с христианством (вернее, с православием); русская идентичность шире религии, хотя последняя и составляет, по его мнению, “ядро” первой. Вторым и очень важным фактором формирования русской идентичности эпохи Киевской Руси исследователь называет борьбу со степными кочевниками.
Эти же факторы, по его мнению, имели решающее значение для развития России (а также, по-видимому, русской идентичности) последующего периода (Глава 2). Особое внимание Рязановский уделяет концепту “Русская земля”, употреблявшемуся уже в Киевской Руси, но приобретшему особое значение (от себя добавлю, превратившемуся в символ) несколько позже (Р. 33). Историк очерчивает основные события периода раздробленности, выделяя разделение – в его терминологии – русского народа на три: великорусский, украинский и белорусский; монгольское нашествие; углублявшуюся изоляцию России от европейских стран; возвышение Москвы. Рязановский полемизирует с некоторыми исследователями, в частности с Г. В. Вернадским, по вопросу о значении и характере монгольского правления для Руси и др. Многое из того, о чем говорится в этой главе, имеет лишь косвенное отношение к теме исследования. Вместе с тем автор обращает внимание на возникновение новых терминов (я бы сказала, новых символов, или опор идентичности). Например, это понятие “святая Русь”, которое для него связано с укреплением православия и которое он сравнивает с фразеологизмами “добрая старая Англия” и “милая Франция” (P. 50). Именно поэтому истории церкви Рязановский уделяет так много места: борьбе с ересями, противостоянию “иосифлян” и “нестяжателей” и, конечно, Расколу. Действительно, Раскол был одним из тех событий, которые способствуют дроблению этнической и конфессиональной идентичности, возникновению ее новых форм. Вообще эта глава буквально “перенасыщена” событиями, полемикой, авторскими ремарками. Здесь, пожалуй, уместно вспомнить о его трактовке концепта “Москва – третий Рим”, который имел важное значение для русской государственности и Церкви, но который со временем стал своего рода “знаменем” новых правых. Рязановский отмечает также, что именно в Московской Руси возникло обожествление монарха и царь стал одним из символов русской идентичности того времени. Таким образом, православие, царь и война с кочевыми народами – три основных фактора, повлиявших на формирование русской идентичности. Это представляется мне некоторым упрощением, так как по-прежнему не учитывается культура подавляющего большинства населения.
Далее, повествуя о правлении Петра I (Глава 4), Рязановский довольно подробно говорит о личности императора и ее восприятии в российской интеллектуальной культуре того времени, а также о противоречивых трактовках петровских реформ. Читатель найдет в этой главе многое из того, о чем Рязановский уже ранее писал. По-прежнему уделяя много внимания истории православия, автор делает особый акцент на реформе церкви и преследованиях раскольников. В этой связи было бы уместно, как мне кажется, попытаться проследить дальнейшее углубление раскола русской идентичности. Впрочем, Рязановский, используя исследования некоторых советских фольклористов, в частности К. В. Чистова, анализирует народные легенды о Петре I, в которых он предстает в разных ипостасях: антихриста: “народного царя”, пекущегося о благе своих подданных; “подмененного” царя и пр. Это почти единственный случай обращения на страницах рецензируемой книги к исследованию некоторых аспектов народной культуры. В дальнейшем автор говорит почти исключительно о “высокой” культуре, хотя именно с конца XVIII в. исследователи располагают все более полными источниками для реконструкции элементов народной культуры и, соответственно, более полного анализа русской идентичности.
В пятой главе, посвященной российской истории в XVIII в., после смерти Петра Великого, внимание Рязановского сосредоточивается преимущественно на царствовании Екатерины II, личности императрицы, а также на основных тенденциях в российской общественной мысли того времени. Исследование о русской идентичности в этой главе все более превращается в историю российской интеллектуальной культуры. По мнению исследователя, обожествление Петра I при Екатерине II имело целью, помимо всего прочего, показать не только божественность царской власти, но и ее преемственность с правителями Московской Руси и – далее – с византийскими императорами. Другая важная черта общественного развития России, по мнению автора – абсорбция русской элитой западной культуры к концу XVIII в. и начало вестернизации и модернизации всего российского общества, протекавших в то время в рамках философии Просвещения (Р. 89). Впрочем, и сам Рязановский признает, что такое усвоение западной культуры было уделом узкого круга российского общества, так что, добавлю, в данном случае вряд ли возможно говорить даже о выборочной вестернизации; скорее, ее можно назвать “точечной”.
Обращаясь в шестой главе к царствованию Александра I, автор отмечает преемственность этого царствования с правлением Екатерины II. Эту эпоху он даже называет эпохой “нео-Просвещения”. Далее он представляет краткий обзор основных событий царствования Александра I, преимущественно в сфере общественной и интеллектуальной (включая попытки конституционных реформ, дискуссии об отмене крепостного права и пр.). По мнению автора, это царствование – своего рода последняя попытка реформировать Россию в духе века Разума (Р. 125).
Глава 7 посвящена любимому исследователем царствованию Николая I и созданию нового интеллектуального климата в России. Этой теме Рязановский посвятил немало работ. Особое внимание автор уделяет формированию государственной идеологии, опиравшейся на известную уваровскую триаду “православие, самодержавие, народность”. Ее автор считает российской версией западноевропейской тенденции к реставрации старого режима и реакции, усилению обскурантизма и возникновению национализма (P. 134). Рязановский указывает на смену вектора в общественной мысли: воздействии на нее в первую очередь немецкой идеалистической философии и поэтики романтизма (последнее – также одна из любимых тем Рязановского), которым Россия обязана распространению метафизики и мистических течений, проникновению мессианства, представлению об особом предназначении России и т.п. Иными словами, несмотря на российское “одеяние”, официальная идеология и общественная мысль в России представляли, согласно автору, лишь “локальный вариант” общеевропейских. Рязановский отмечает, что уваровская триада просуществовала, несмотря на все социальные трансформации, очень долго, превратившись в лозунг: “за веру, царя и отечество”. Говоря об интеллектуальном климате николаевской России, он уделяет особое внимание характеристике славянофильства, которое, по его мнению, было не только господствующим течением в русской культуре того времени, но и поисками собственной идентичности для значительной части российских интеллектуалов (Р. 155). Возникновение панславизма, происходившее в рамках националистической парадигмы, также, видимо, было следствием таких поисков. Вообще для рецензируемой работы Рязановского характерно неоднократное подчеркивание того факта, что все течения в русской культуре и общественной мысли, включая западничество и славянофильство, были вариантами западной культуры.
Глава 8 – Россия после смерти Николая I до отречения Николая II – более всего насыщена событиями, фактами, характеристиками отдельных личностей, общественных и культурных явлений. Это вполне естественно. Действительно, именно тогда происходили чрезвычайно важные для судеб России перемены и возникали новые формы русской идентичности, которая в конце рассматриваемого периода окончательно утратила свою целостность, так что вполне правомерно говорить о нескольких русских идентичностях – именно эти слова вынесены в заглавие книги. Не только для узкого круга правящей элиты, но и для широких масс ответ на вопрос: “что значит – быть русским” – стал звучать весьма различно. Понятно, что в рамках одной небольшой главы невозможно охватить даже основные тенденции в российской культуре этого периода. О некоторых из них Рязановский лишь упоминает, другим дает развернутую характеристику, оставаясь верным своим предпочтениям – анализу преимущественно интеллектуальной жизни. Характеризуя личность и правление Александра II, которого Рязановский называет “консервативным реформатором” (Р. 172), исследователь указывает на формирование нового интеллектуального климата в России, характеризующегося проникновением и укреплением позиций утилитаризма, материалистической философии, реализма и позитивизма. Вместе с тем, как отмечает автор, полной смены общественной парадигмы не произошло: эти новые явления сосуществовали с несколько трансформированными старыми идеями: панславизмом, официальным православием, национализмом и др. К сожалению, говоря о многовариантности интеллектуального климата, автор практически не упоминает о связанной с этим диверсификации русской идентичности. Дальше Рязановский довольно подробно перечисляет основные явления в российской жизни, включая усиление радикализма (как идей анархизма, марксизма, так и крайне правой идеологии). Если мы вспомним, как настойчиво Рязановский говорил о значении роли православия и царской власти для русской идентичности, то его негативная оценка официального православия, деятельности К. Победоносцева и правой идеологии становится особенно выразительной. Более того, подчеркивая положительные личностные качества Николая II, автор дает в целом резко негативную оценку его деятельности. Далее Рязановский указывает на эрозию многих ценностей, в том числе “веры, царя и отечества”, а также на радикализацию массы крестьянства и рабочего движения (P. 209). Понимая, что сконструированная им идентичность “повисает в воздухе”, Рязановский задается вопросом: что же тогда поддерживало ее в дальнейшем? Ясного ответа в книге нет, вместо него – рассуждения о мультиэтничности России, о противоречии между российским (государственным) и русским (этническим), о принесении второго в жертву первому (P. 210) и т.д. По-видимому, автор имеет в виду противоречие между этничностью и нацией. К сожалению, эта мысль не получает на страницах книги своего развития, хотя такое противоречие, безусловно, важно для понимания характера русской идентичности в XX веке.
Последняя глава, посвященная Советской России с 1917 по 1991 гг., представляется наименее удачной. Это вполне понятно, учитывая, с одной стороны, состояние источниковой базы, которая до недавнего времени была в распоряжении исследователей, а с другой – трудность беспристрастного анализа событий столь близкого и столь трагического прошлого. В этой главе мало изложений событий и фактов жизни России / СССР, равно как и их анализа. Не так много внимания в ней уделяется и собственно тому, ради чего написана эта книга, – разрушению старых идентичностей и возникновению новых. Задаваясь вопросом, во что верила большая часть русских в советскую эпоху (что, замечу, не вполне равнозначно вопросу о характере идентичности), исследователь приходит к выводу, что поддержка марксистско-ленинской идеологии не носила тогда массового характера. Этот вывод трудно проверить, поскольку социологических исследований тогда не могло быть; ретроспективные же исследования – пока дело будущего, при том ретроспекция неизбежно ведет к определенному искажению результатов.
Говоря об официальной политике Советской власти, Рязановский указывает, с одной стороны, на постепенное возрастание в ней националистических, шовинистических и антисемитских тенденций, а с другой – на нерешенность национального вопроса, в том числе и для русских (Р. 223). Он приводит некоторые характеристики советской русской ментальности (“черно-белое” восприятие действительности, психология осажденного лагеря, поиск врага). Впрочем, думается, что эти черты характерны для любой стремящейся к самоизоляции тоталитарной системы. Многих вопросов, очень важных для формирования коллективной идентичности, Рязановский лишь касается. В частности, это вопрос об изменениях крестьянского мировоззрения в СССР под воздействием ряда факторов: “слома” традиционного крестьянского уклада в результате коллективизации, индустриализации, урбанизации и др. К сожалению, автор практически не затрагивает некоторые важные проблемы, например, русских идентичностей у эмигрантов разных “волн”. Вместо этого он много говорит о русском характере, о стремлении к выживанию и терпении русского народа. Неудивительно, что заключение своей книги Рязановский начинает и заканчивает строками из Н. Некрасова о могучей и бессильной Руси. В этой последней части своей книги он демонстрирует понимание многих процессов и явлений, происходивших на территории бывшего СССР до настоящего времени, включая президентство В. Путина. Рязановский (что для него вполне естественно) делает акцент на православном “ренессансе” и неоднозначной политике Церкви, а также на усилении крайне правых течений и идеологем в российских интеллектуальных кругах, обнаруживая хорошее знание многих научных (и околонаучных) трудов. Так, он резко негативно оценивает роль неоязычества и неоевразийства, подчеркивая мифологичность и путаность их построений, присущую им ксенофобию, антиамериканизм, антисемитизм и т.п.
Заканчивая эту рецензию, повторю, что многие важные для формирования русской идентичности темы в этой работе едва обозначены. Это вполне естественно, учитывая ограниченный объем книги и сложность темы. “Эта книга представляет интерес для почитателей Рязановского, а также для начинающих исследователей”^[8] и широкой читательской аудитории. Многие затронутые в его монографии вопросы, связанные с русской идентичностью, еще ждут своего решения со стороны историков, культурологов и социологов.