“Инновационной”, “впечатляющей”, “оригинальной”, “захватывающей” и “провокационной” назвали рецензенты^[1] книгу принстоновской преподавательницы Дженнифер Питтс “Поворот к империи”, посвященную трансформации либерализма как политической теории в Англии и Франции первой половины XIX века. Эти эпитеты были использованы для характеристики постановки основного вопроса: как такие политические мыслители, как Джон Стюарт Милль и Алексис де Токвиль, обладавшие определенно разными представлениями о равенстве и терпимости, сформулировали исключительно нетолерантную и дискриминационную концепцию империалистического доминирования, превратившуюся в классику либеральной политической мысли? Проще говоря, как либерализм мыслителей XVIII века, таких как Иеремия Бентам и Адам Смит, критиковавший колониальные поползновения Великобритании и других стран и обвинявший их власти в порабощении свободных народов, превратился в официальное идеологическое обоснование существования колониальных империй и “миссии белого человека” всего лишь за шестьдесят лет, к середине XIX века? Такая постановка вопроса и вызвала интерес специалистов англоязычного мира. Питтс довольно подробно описывает этот “поворот к империи”, ставя своей задачей показать, как он вырастает из озабоченности направленностью дальнейшего цивилизационного прогресса, тесно связанной с распространением культурной и политической посредственности, с одной стороны, и формированием либеральных демократических институтов, с другой.^[2]
Книга разделена на три части. Первая часть посвящена критикам империи (“Критики империи”), а именно Адаму Смиту и Эдмунду Берку. Вторая часть рассматривает “поворот к империи” в Британии в связи с появлением и развитием утилитаризма и распространением теорий его главных представителей – Иеремии Бентама и отца и сына Миллей (“Утилитаристы и поворот к империи в Британии”). Третья часть описывает тот же самый процесс во Франции на примере Кондорсе, Констана и особенно подробно – Токвиля (“Либералы и поворот к империи во Франции”).
Теория цивилизационного прогресса Смита первой привлекает внимание автора, который считает, что она была полностью лишена высокомерия и снисходительности по отношению к неевропейским и потому “отсталым” обществам. Такой подход Питтс оправдывает ссылкой на систематический историзм Смита, смягченный представлениями о цивилизационной умеренности и толерантностью моральной философии (Глава 2. “Адам Смит о социальном развитии и колониальном правлении”, Рр. 25-58). Берк занял более жесткую критическую позицию в отношении политики Ист-Индской компании, олицетворявшей для него, по мнению Питтс, всю испорченность неконтролируемой власти. Автор также приписывает Берку “своеобразный универсализм”, тесно связанный с не менее своеобразным понятием “географической нравственности”, которая напрочь отсутствовала у Британии, так как последняя систематически отказывалась распространять свои нравственные и правовые стандарты на индусов, поскольку те принадлежали к отдаленному и чужому обществу, хотя и признавала эти же стандарты для европейцев. Исключением, правда, являлась Ирландия, по мнению британцев, к Европе не относившаяся (Глава 3. “Своеобразный универсализм Эдмунда Берка”, Pp. 59-100).
Оба мыслителя, Смит и Берк, основывались на концепции естественного права, что позволяло им распространять права, данные от природы, “универсально” на всех людей, независимо от их географического положения. Призывая к освобождению неевропейских народов в захваченных колониях, Иеремия Бентам, один из первых критиков теории естественного права и основатель утилитаризма, делал это, однако, исходя из совершенно иных посылок, а именно – из соображений личного интереса (или простого эгоизма) и полезности. С этой точки зрения Бентам предстает совершенно в ином свете: скептицизм по отношению к колониальным завоеваниям превращает его в некоего индийского “Солона” с легким налетом постколониализма (Глава 4. “Иеремия Бентам: законодатель мира?”, Pp. 103-122). Продолжая традицию Бентамова скептицизма, Джон Стюарт Милль предлагает концепцию “великодушного деспотизма”, в котором причудливым образом сплетается переосмысленная, внешне отвергнутая, но внутренне переработанная в биологизм теория естественного права, скептическое отношение к возможности “универсального законодательства” и легкая критика Бентама, упрекающая его в том, что он не смог углядеть прямой связи между вариативностью интересов и разнородностью их легализации. Питтс подчеркивает, что деспотизм Милля-младшего носит особый прогрессивистский характер, поскольку является шагом вперед по сравнению с эгалитаризмом моральной философии XVIII века, деля общества на “цивилизованные” и “варварские”, последнему из которых уготовано подчинение (Глава 5. “Джеймс и Джон Стюарт Милли: развитие имперского либерализма в Британии”, Pp. 123-162).
Французской традиции уделено несколько меньше внимания, однако рассматривается она по тому же плану, что и британская. Начиная повествование с критики Кондорсе и Констана, принадлежавших к эпохе моральной философии и исповедовавших ценности естественного права (Глава 6. “Либеральный volte-face во Франции”, Pp. 165-203), Питтс далее подробно останавливается на энтузиазме Токвиля в связи с завоеванием Алжира и превращением Франции в настоящую империю. “Имперский проект” Токвиля, тесно связанный с его чаяниями об установлении либеральной демократии американского образца, то есть основанной на представительстве и патриотизме, выступает в качестве объединяющей платформы французского патриотизма, призванного возродить страну, вывести ее из культурного и политического небытия. Питтс показывает, как Токвиль оправдывает жестокость и насилие французских солдат необходимостью реализации грандиозного и благородного национального проекта, который не позволил бы гражданам нарождающейся французской демократии впасть в праздность и лень (Глава 7. “Токвиль и Алжирский вопрос”, Pp. 204-239).
В заключении автор подводит окончательные итоги: подробно характеризует критицизм XVIII века по отношению к империи, показывает демократическую озабоченность либеральными проектами в первой половине XIX века и, наконец, подводит читателя к финальному выводу о том, что процесс демократизации Западной Европы, проходивший в рамках взаимосвязи строительства либерального национального государства, с одной стороны, и роста и расширения империй, с другой, породил целый ряд внутренних и внешних исключений, которые использовались либеральными мыслителями для оправдания “несправедливости” имперского правления (Глава 8. “Заключение”, Pp. 254-257).
Книга Питтс представляет собой подробный научный анализ политической теории того времени, отличающийся определенной глубиной и осмыслением, а также попыткой – отмечу, весьма успешной – продемонстрировать, что вопреки устоявшимся представлениям о том, что политические мыслители эпохи были заняты прежде всего вопросами внутренней политики и внутреннего строительства национального государства, такие титаны, как Милль и Токвиль, развивали свои ставшие классическими теории в контексте соотношения международного и внутреннего опыта посредством имперских концептов и таким образом заложили фундамент для развития неолиберальных и неоконсервативных концепций более позднего времени. Выводы автора очень точны и продуманы, они не оставляют никаких сомнений и возможностей их интерпретации, что также можно рассматривать в положительном ключе. С другой стороны, рассмотрение политической теории в традиционном хронологическом контексте и в рамках устоявшейся схемы анализа политических идей (мировоззрение, теория, практика) придают работе несколько “школярский” вид, что неудивительно, ведь данная монография является переработанной докторской диссертацией. Несколько удивляет и узость избранного интеллектуального поля, в рамках которого рассматриваются британские и французские мыслители: собственно, показывая единство мыслительного процесса в Британии и во Франции, Питтс не помещает их в контекст европейского либерального движения, опуская вопросы имперского строительства в других странах: старых империях, таких как Испания и Португалия, и новых – Германия и Бельгия, не говоря уже о континентальной России. Более того, в работе политическая мысль традиционно выступает в рамках национальных территорий, таких как Британия и Франция, но без обозначения особенностей и сформировавших ее традиций, что приводит к некоторому недоумению по поводу общего пути: то ли британские и французские мыслители находились под общим влиянием просвещенческой идеологии XVIII века и именно это предопределило и соответствующий переход к имперскому либерализму, то ли сама по себе практика имперского строительства обусловила теоретическое обоснование данного процесса? То ли имевший свои национальные особенности процесс внутренней демократизации данных стран при выходе на внешний, международный уровень обрел универсальные черты в рамках имперского проекта, о чем и могло бы, например, свидетельствовать базовое сходство мыслей Милля и Токвиля?
Так или иначе, монография, написанная Питтс, является хорошим продолжением классических западных работ таких авторов, как Дэвид Эрмитедж, Удай Мехта и Шанкар Муту,^[3] чьи исследования также посвящены европейскому либерализму и империализму XIX века, и составляет с ними одно целое.