Финляндия, подобно другим европейским странам, пережила в своей истории период мощного национального движения, ознаменованного процессами формирования модерной нации. Многие финские историки успешно используют европейские и американские методики изучения этих процессов на примере собственной национальной истории. Свидетельство тому – книга Дерека Фьюстера “Образы минувшей славы: национализм и создание ранней финской истории”, увидевшая свет в издательстве Финского литературного общества. Отметим, что это довольно интересное исследование, ставшее основой качественно изданной и прекрасно иллюстрированной книги.
Монография, состоящая из пяти глав, посвященных различным направлениям деятельности финских националистов в сфере культивирования национальной идентичности через изучение домодерной истории и народных традиций, открывается небольшим экскурсом в биографию автора, где он рассказывает, как увлекся изучением финского национализма, будучи археологом. Фьюстер признается, что в свое время чувствовал себя среди финских сверстников маргиналом из англоязычной семьи шведского происхождения. В разной степени этот и другие факторы привили интерес в университетские годы к изучению финского национализма, что вылилось в ряд публикаций.^[1] Некоторым промежуточным итогом его исследований и стала рецензируемая книга.
Сам автор утверждает, что не ставил целью сделать комплексный анализ истории и идеологии финского национализма, что было проделано уже до него.^[2] В центре внимания автора монографии – нюансированные аспекты темы: не идеологические проявления т.н. “высокого” интеллектуального национализма, а формирование этнических образов и их позиционирование (изучение этнографических особенностей финнов,^[3] которые казались местным интеллектуалам изначальными, а также постепенное оформление этого этнографического материала в национальную историю) финскими деятелями культуры и политики, что часто оставалось вне сферы внимания исследователей. Стоит подчеркнуть, что это новаторское исследование, повествование в котором разворачивается вокруг нескольких тем, которые могут в одинаковой степени быть отнесены к политической и интеллектуальной истории, к истории культуры, к истории формирования современных представлений о месте и роли в обществе финской истории и культурного наследия. Это выгодно отличает книгу от других изданий, позволяя поместить ее в число исследований междисциплинарного характера.
Работа отличается тем, что автор уделил особое внимание бытовой стороне жизни финского общества периода “Национального Возрождения”. Интересны его попытки проанализировать даже не деятельность финских политиков-националистов как носителей высокой культуры, как открывателей, популяризаторов и создателей финских современных национальных традиций, а сам интерес к народному “селянскому” антуражу. В таком контексте очень интересной и продуктивной кажется попытка проанализировать развитие финской национальной идеи через интерес, например, к такому элементу традиционной народной культуры, как паталакки – национальному мужскому головному убору (Рр. 64-66).^[4] Фьюстер показывает, как менялось отношение к паталакки среди финской интеллигенции: если в XIX в. к нему относились именно как к атрибуту народной культуры, то позднее паталакки стали придавать иной, символический смысл, видя в нем материализованную финскую историю, подтверждение непрерывности финской исторической традиции и доказательство связи поколений. Интересны и попытки автора связать паталакки с гендерной историей, проанализировать его роль в формировании образа финна-воителя (Рp. 84-86), который в Средневековье храбро сражался против шведов, а в ХХ веке – против СССР в период “зимней войны”. Не последнюю роль в этом контексте играет и иллюстративный материал (где фигурируют финские воины в национальных головных уборах и их модернизированных вариантах), призванный показать и доказать преемственность развития финской национальной идеи от просветителей до политиков-националистов.
Понимая важность визуальных образов прошлого, автор не только сопроводил свое исследование прекрасным иллюстративным материалом, но и попытался проанализировать, как формировались и менялись визуальные образы финского прошлого.^[5] Подчеркивая, что первые финские националисты (как и любые другие националисты) не ограничивали себя исключительно изучением народной культуры, сочетая этнографические штудии с литературой и историческими разысканиями, Фьюстер показывает, что изображения, относящиеся к финской истории, обязаны своим появлением первым финским просветителям, интеллектуалам, проявлявшим интерес к народным традициям, в первую очередь – к фольклору. Интересно предположение, что Калевала (Рр. 106-108), точнее – ее первые издания, являлась той площадкой, где национально ориентированные интеллектуалы учились не только сами “вчитываться” в прошлое, но и транслировать его образы в более широкие массы крестьянского и городского населения, формируя из них модерную финскую нацию.^[6]
Анализируя попытки визуализации финского прошлого, Фьюстер особое внимание уделяет религиозной истории, христианизации финского населения.^[7] Раскрывая перед читателями панораму идейной борьбы между различными течениями в финском национализме, которые идеализировали принятие христианства или, наоборот, крайне негативно относились к самому этому факту, автор показывает, как различные националистические концепты апробировались не только в политике, но и в борьбе за массы посредством издания популярной, доступной и хорошо иллюстрированной литературы (Рр. 108-110). Фьюстер предполагает, что визуализация такого принципиально важного момента в национальной истории, как христианизация, вела к тому, что некоторые атрибуты финской народной культуры (например, упомянутые выше паталакки) из проявлений этнографии превращались в национальные образы – символы верности народным традициям и сопротивления чуждым (вероятно, в одинаковой степени русской и шведской) политическим традициям, так как именно с ними финские националисты боролись, одновременно маркируя и сохраняя собственную идентичность. В этом контексте любопытны попытки Фьюстера проанализировать, почему именно в этом головном уборе финские художники предпочитали изображать новокрещенных финнов.
Среди всех сюжетов финской истории, связанных с христианизацией, наиболее интересны те, что имеют отношение к убийству финном-язычником Лалли первого финского епископа Генриха.^[8] Фьюстер анализирует тот контекст, в котором в финском обществе формировались полярно противоположные идеи, отражающие как идеализацию Лалли, так и крайне негативное к нему отношение^[9]. Безусловно, удачной стороной рецензируемой книги является попытка проанализировать генезис образа Лалли (Р. 172), показав, как изменялось отношение к нему среди финских националистов. Символ Лалли, интерпретации которого были весьма различны (дебаты велись даже вокруг того, как изображать орудие убийства – как топор или копье), нередко использовался для визуализации финского прошлого, будучи призванным показать и доказать изначально присущий финнам героический характер (Р. 295). Если в XIX в. финские националисты предпочитали изображать убийство как героический и романтический акт, то к началу ХХ столетия этот образ был в значительной степени упрощен, политизирован и использовался для противопоставления христианской культуры и финских народных языческих традиций (Р. 282). Парадоксальность сложившейся ситуации заключается в том, что и Лалли и Генрих в одинаковой мере оказались интегрированными в финский национальный пантеон.
Анализируя формирование героического образа финского мужчины-воителя, Фьюстер не обходит вниманием и то, как благодаря усилиям финских интеллектуалов-мужчин формировался и образ женских Суоми и Карелии.^[10] Примечательно, что финские националисты, под которыми автор понимает участников национального движения, занимавшихся изучением и собиранием народных традиций, среди которых были и интеллектуалы шведского происхождения, отдавали предпочтение т.н. групповым изображениям, визуализируя историю Финляндии, рассчитанную на различных потребителей не только по социальному, но и по гендерному признаку. Изображения финских и карельских крестьянок, призванные подчеркнуть их этнографический колорит и предназначенные для тех же крестьян или горожан, не порвавших связей с родным селом, появляются несколько раньше, чем чисто женские, европейские образы Финляндии, рассчитанные на европейски образованного финского буржуа или интеллигента. В ряде случаев Суоми возникала в виде собирательного образа юной девицы в обществе того или иного финского националиста-мужчины (Р. 128). Но такая визуализация была скорее исключением, нежели правилом. Поэтому преобладали одиночные стилизованные изображения Девы-Финляндии, которую можно было увидеть и на политических плакатах, и на книгах, посвященных финской истории (Р. 145). Чем сильнее становилось финское национальное движение, тем более изменялся образ Девы-Суоми, эволюционируя от ярко выраженных национальных, даже этнографических, образов в сторону изображений, лишенных каких бы то ни было национальных атрибутов, но отмеченных желанием их авторов показать причастность Финляндии к общеевропейским представлениям о визуальном образе Родины-матери, облаченной скорее в античные, нежели в национальные одеяния (Р. 223). С другой стороны, этот образ становился и более политизированным – Дева-Суоми преподносилась как единственная сила, которая противостояла внешним вызовам – русским и шведским националистам (Р. 248).
По мере развития национального движения возник новый дискурс транслирования этого женского образа финской истории – театр, где женщинам отводились немаловажная роль, когда требовалось донести до зрителя те или иные драматические страницы финской истории. Именно театр стал важным способом популяризации финского национализма: актеры не только разыгрывали пьесы, сюжеты которых основывались на национальной истории, но и делали это в национальной (или стилизованной) одежде (Р. 194), чем лишний раз подчеркивали связь финского движения с его устойчивым интересом к этнографической стороне жизни крестьянства. Финские мужчины тоже играли свою роль в этой драматизации истории: одетые в национальные костюмы, играющие в декорациях леса (Р. 168), они словно подчеркивали особенности угро-финского менталитета, который развивался в ландшафте, сформированном лесами и болотами. Женские образы усилиями националистов – художников-мужчин – также в значительной степени были интегрированы в этот типичный северный ландшафт: идиллические образы Девы-Суоми развивались наряду с бытовыми образами финских или карельских крестьянок на фоне рек, берез и елей (Рp. 240, 260).
В ХХ веке в визуализации славного финского прошлого более заметной стала военная составляющая. И хотя первые изображения древних финнов, героически сражавшихся против иностранных захватчиков, появились еще в 1890-е гг. (Р. 297), особое развитие эта сюжетная линия получила уже в независимой Финляндии. В начале ХХ века эта сторона истории позиционировалась как борьба финнов против викингов. И здесь фигурирует ставший традиционным образ финна-воителя в паталакки (Р. 302). На том этапе, который отмечен попытками финских националистов добиться религиозной самостоятельности от шведов, становится востребованным образ агрессора и христианизатора, которому противостояли финны – дети природы, полуобнаженные воители, но в тех же пресловутых паталакки (Р. 303). В 1920-е гг. “военная” тематика появилась не только в живописи, но и в литературе: финскими писателями было написано немало художественных произведений,^[11] где доминировал патриотический, иногда переходящий в националистический, сентимент.^[12] С другой стороны, такой нарратив оказался в одинаковой степени направленным против Востока и Запада: иными словами, в качестве антигероев-агрессоров позиционировались и викинги, и русские (Р. 345). К концу 1920-х гг. установилась традиция изображать преемственность в развитии воинской славы Суоми, поэтому с древними финнами в паталакки могли соседствовать солдаты в военной форме независимой Финляндии с характерными кепи (Р. 349).
В целом, книга Фьюстера интересна как попытка отойти от традиционных методов изучения национализма, перейти от описания политической идеологии к изучению ее конструктов. Фьюстер анализирует не то, как национальные модерновые идеи проникали в быт крестьян, – он останавливается на том, как эта крестьянская культура “пересоздавалась” националистами. Перед нами открывается новая перспектива в изучении национализма: интеллектуальная история на границе с историей повседневности. Редкие монографии, посвященные национальным движениям, выходят за негласные границы жанра, ограничиваясь, как правило, анализом идеологии или политической борьбы. В монографии Фьюстера затронуты проблемы, редко попадавшие на страницы исследований о национализме, поэтому предположу, что книга, может быть, поможет расширить круг интерпретаций националистического опыта в Центральной и Восточной Европе. Сам автор книги и проделанная им работа заслуживают высокой оценки потому, что они приоткрывают завесу творческой лаборатории историка-исследователя, показывая, каких интересных результатов можно достичь при нескрываемом интересе к предмету своего исследования в сочетании с творческим анализом, соединенным со знаниями в сфере историографии, истории и теорий национализма.
Несмотря на бесспорно новаторский характер книги, на обоснованность выводов, отмечу, что историографический вклад Фьюстера был бы более весомым, если бы он рассмотрел и то, как финская история изучалась, визуализировалась и национализировалась и во второй половине ХХ века, показав преемственность или разрывы между различными этапами в истории национального движения. С другой стороны, это могло превратить легко читаемую книгу в неподъемный труд. Отмечу и то, что, хотя в исследовании и заметна некая общая финно-угорская перспектива (автор кратко упоминает об аналогичных исторических сюжетах в этнически близких регионах, но они не получают развития в главах), попытка сравнительного анализа формирования гендерных дискурсов национализма в Венгрии, Эстонии, финно-угорских регионах России могла внести в работу интересный компаративный элемент.
В заключение подчеркну, что если бы книга Фьюстера была бы переведена на украинский, русский или любой другой восточноевропейский язык, она не только нашла бы читателей, но и придала бы импульс изучению как истории финского национального движения, так и национализмов Восточной и Центральной Европы в целом.