Историки, занимающиеся изучением российской политики на западных окраинах империи, конечно же, не удивились, увидев в 2005 г. на полках книжных магазинов книгу московского историка А. Комзоловой “Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ”, выпущенную солидным издательством “Наука”. Комзолова уже и до этого была известна своими публикациями, посвященными этой проблематике.^[1]
Рецензируемая книга посвящена главным образом политике российских властей в Северо-Западном крае, или, иначе говоря, в Литве и Белоруссии, во время “Великих реформ”.^[2] Особенное внимание в исследовании уделяется тому, какую политику проводили или старались проводить виленские генерал-губернаторы. Как пишет сам автор, “выявление и сопоставление общих черт, различий и особенностей во взглядах и мероприятиях сменивших друг друга виленских генерал-губернаторов… может дать отчётливое понятие о динамике и приоритетах в управлении краем, позволит выделить основные задачи и направления в политике самодержавия на западных рубежах империи, а также даст возможность по-новому взглянуть на проблему преемственности этой политики” (С. 6). Как же автору удалось раскрыть эти проблемы?
Начать надо с того, что книга Комзоловой и другие исследования, опубликованные в последнее время,^[3] действительно расширили наши знания о многих аспектах российской политики на западных окраинах империи Романовых. В книге очень скрупулёзно и ясно описаны многие мероприятия имперских властей на западных окраинах империи: изменения в политике виленского генерал-губернатора В. Назимова (1855 – 1863), снятие и назначение генерал-губернаторов в 1860-х гг., замещение чиновников-поляков русскими, водворение русского землевладения, перемены в политике образования и т.п. Несмотря на то, что многие из этих аспектов историками исследовались и раньше и по этой тематике опубликовано немало работ,^[4] монография Комзоловой – все же, наверное, первая книга, в которой эта проблематика представлена так детально.
По мнению Комзоловой, после восстания 1863 – 1864 гг. в Северо-Западном крае была водворена “система Муравьева”, суть которой сводилась к вытеснению поляков в социально-экономическом плане при помощи “прочного устройства крестьянства” и увеличения русского землевладения, а в политическом плане – посредством ослабления польского дворянства и католической церкви (С. 339). При этом автор этой системы – виленский генерал-губернатор М. Муравьев – главной двигающей силой всех перемен видел государственный аппарат. Эти выводы о стремлении властей вытеснить поляков вряд ли могут считаться оригинальными, но, как уже отмечалось, мероприятия имперских властей представлены в рецензируемой книге более детально, чем в предыдущих работах историков.
В книге также много внимания уделяется попыткам пересмотреть “систему Муравьева” при генерал-губернаторе А. Потапове (1868–1874) и сопротивлению муравьевской политике со стороны так называемых “космополитов”, т. е. тех высших сановников, которые сопротивлялись радикальным русификаторским мерам, часто напоминавшим радикальную социальную инженерию, и высказывались за сотрудничество с консервативными представителями этнически нерусских социальных элит на западных окраинах империи. Наиболее последовательно позиции этой группы представлял министр внутренних дел П. Валуев. Комзолова правильно подметила, что расхождения между различными группами в имперской политической элите происходили не только оттого, что они отдавали предпочтение разным этнополитическим программам, но и из-за ряда других причин. Например, конфликт между Муравьевым и министром внутренних дел Валуевым был обусловлен также и тем, что виленский генерал-губернатор старался проводить самостоятельную политику, забывая о подчинении вышестоящему министру (С. 144-145).
Итак, книга Комзоловой внесла важный вклад в изучение российской политики в Северо-Западном крае, особенно в раскрытие “борьбы в верхах” вокруг избрания одного или другого пути “обрусения края”. Особенно детально представлена деятельность виленских генерал-губернаторов – В. Назимова, М. Муравьева, К. Кауфмана и А. Потапова. Каждый, кто в будущем будет заниматься этой проблематикой, не сможет обойти исследование Комзоловой. Но, несмотря на указанные позитивные стороны обсуждаемой книги, у нас возникли некоторые сомнения как по поводу использования источников и историографии, так и в отношении некоторых обобщений.
Не будем здесь обсуждать вопрос о том, действительно ли можно говорить о “системе Муравьева” как некой продуманной системе внутренней политики, которая бы “существенно изменилась”, если бы был заменен хотя бы один ее элемент; оставим и споры о том, действительно ли программы Муравьева и Кауфмана были так различны (“Но если Кауфман понимал под слиянием ассимиляцию польского населения края, то Муравьев придавал главное значение государственно-политическому единству” (C. 173-174)). Коснёмся более важных проблем.
Исследование Комзоловой основано не только на опубликованных материалах, но и на довольно большом количестве архивных документов, в основном из московских и в меньшей степени – из санкт-петербургских архивов.^[5] Обсуждать проблемы имперской политики в Северо-Западном крае без местных и, в первую очередь, литовских архивов сложно. Как раз в Литовском государственном историческом архиве находится, наверное, основной архивный фонд, относящийся к данной проблеме: фонд генерал-губернатора (ф. 378). Дело не в том, что исследователь должен посмотреть все существующие архивные фонды, так или иначе относящиеся к изучаемой проблеме. Это редко возможно и вряд ли целесообразно. Но изучать деятельность и взгляды виленских генерал-губернаторов без использования большого фонда виленского генерал-губернатора очень сложно. Дело в том, что имперская политика по отношению к Северо-Западному краю обсуждалась не только в Петербурге или Москве, но и в Вильнюсе, и, что еще важнее, инициаторы многих мероприятий находились не в столицах, а как раз в Литве и Белоруссии. Так, например, массовое обращение белорусских католиков в православие началось по инициативе местных чиновников;^[6] вопрос о введении русского языка в качестве дополнительного в католическом богослужении долгое время обсуждался в Ревизионной комиссии по делам римско-католического духовенства Северо-Западного края, учрежденной в Вильнюсе в начале 1866 г.;^[7] идея о запрещении латинского алфавита в литовской письменности также принадлежала местным ревнителям “русского дела”, в этом случае – чиновникам Виленского учебного округа;^[8] отметим также, что в 1860-е гг. в Вильнюсе обсуждались всевозможные прожекты, относившиеся к “еврейскому вопросу” и т.д.
Новаторство каждого нового исследования познается в историографическом контексте. В начальной главе книги, как и полагается, автор обсуждает историографию данной темы и, надо сказать, упоминает большинство важнейших работ на русском, английском и польском языках. Новейшая белорусская историография здесь отсутствует, но, что еще важнее, здесь почти нет литовской историографии, не считая нескольких работ, опубликованных не на литовском языке в советское время и за последние годы. А как раз литовские историки, особенно за последние 20 лет, опубликовали больше работ, чем любая другая историография по данной проблематике.^[9] К тому же многие из работ зарубежных авторов только упомянуты во “Введении”, но автор не использует представленной информации в этих исследованиях и не дискутирует с ними. Как пример можем упомянуть очень важные для изучаемой проблемы работы Дж. Клиера или В. Родкевича.^[10] Также нужно отметить, что Комзолова решила оставить в стороне все современные концепции национализма, а также дискуссии о возможности применения этих концепций при исследовании империи Романовых в XIX веке.
Вызывает сомнения концепция национальной политики, представленная в книге. Так, виленский генерал-губернатор Кауфман, по мнению автора, стремился к ассимиляции поляков, а также крестьян-белорусов (“Предлагавшееся Кауфманом кардинальное средство подразумевало полную этническую ассимиляцию польского населения Северо-Западного края” (C. 172), примерно то же самое – C. 191), а вот “цель соединения литовцев или евреев с “русской народностью” никогда прямо не декларировалась. Однако ставилась задача внедрять в их жизнь элементы русской культуры и просвещения…” (C. 191). Если следовать аргументации автора, выходит, что чуть ли не самым главным инструментом “внедрения элементов русской культуры и просвещения” в еврейской среде был русский театр (C. 191). Правда, Комзолова упоминает, что евреям было предписано посещать специально открывающиеся для них народные школы с обучением русской грамоте (С. 107-108). Исследования же Клиера или других историков здесь не берутся в расчёт. Поскольку про политику имперских властей по отношению к литовцам упоминается всего лишь в нескольких местах, дискутировать по этой проблеме, как и по “еврейскому вопросу”, вряд ли стоит.^[11] Остановимся более подробно только на “польском вопросе”, где выводы Комзоловой, особенно тогда, когда она интерпретирует политику Кауфмана, диаметрально противоположны общей тенденции как в российской, так и в западной историографии.
Имперская власть действительно проводила жесткую антипольскую политику в Северо-Западном крае, но значит ли это, что политику некоторых генерал-губернаторов можно описать как стремление к ассимиляции поляков? Мне такой вывод представляется сомнительным. Во-первых, имперские власти после восстания 1863 – 1864 гг. предприняли ряд мер сегрегационного характера (введение процентных норм для “лиц польского происхождения” в российских учебных заведениях, недопущение поляков на многие должности в государственной службе и т.п.^[12]). Меры сегрегационного характера, как известно, вряд ли могут привести к интеграции или аккультурации, не говоря уже об ассимиляции. Во-вторых, как показывает практика дискриминационной политики, у поляков, или, как они тогда назывались, “лиц польского происхождения и католического вероисповедания”, не было фактически никакой возможности стать русскими (“лицами русского происхождения и православного исповедания”) в глазах российской бюрократии. Даже те из поляков, которые принимали православие, в большинстве случаев не считались русскими (иногда они больше не дискриминировались как “лица польского происхождения”, но это не было связано с тем, что в глазах чиновников они уже стали “истинными русскими”). Перемена национальности, по мнению российской бюрократии, могла произойти только в следующем поколении. Как хорошо отметил упомянутый ранее польский историк Родкевич, “one could only be born but could not become Russian”.^[13] Поскольку имперские власти не только не предпринимали мер, но даже серьезно и не обсуждали возможности массового обращения дворян и мещан-католиков (в их понятии – поляков) в православие, можно заключить, что ассимиляция поляков не была той целью, к которой чиновники стремились в Северо-Западном крае, даже в 1860-е годы.
Что же подтолкнуло Комзолову прийти к заключению о том, что имперские чиновники (конкретно – Кауфман) стремились к “полной этнической ассимиляции поляков”? По нашему мнению, проблема здесь в некритическом отношении к источникам. Воинствующая риторика Кауфмана воспринимается в буквальном смысле, при этом не обращается внимание на дискурсный контекст и практику национальной политики. Эта проблема в книге встречается также и в других местах. Автор иногда просто воспроизводит риторику имперских бюрократов: “В 1864 г. в Северо-Западном крае было воссоединено с православною церковью около 12.000 человек” (C. 188); “В отношении виленского генерал-губернатора 6 сентября 1865 г., ...акцент делался не на слиянии литовцев и русских, а на восстановлении “исторической связи, существовавшей между Литвой и Русью”” (C. 192) (курсив мой. – Д. С.). Как термин “воссоединение”, так и термин “слияние” типичны для российского дискурса того времени. Термин “воссоединение” был связан с идеологизированной исторической концепцией, утверждавшей, что все или почти все население Северо-Западного края изначально приняло православие и только позднее часть была “совращена” в католичество. Поэтому чиновники “возвращали” католиков в православие. Термин “слияние” употреблялся в различных контекстах и был многозначным, что на примере “еврейского вопроса” показал Клиер.^[14] Использование той же риторики, которая была характерна для имперской бюрократии в научном тексте (т.е. без кавычек), создает впечатление, будто позиции автора и имперских чиновников схожи.
Несмотря на эти критические замечания, книгу можно рекомендовать всем, кто интересуется историей Российской империи в XIX в., в особенности политикой имперских властей в Северо-Западном крае.