Исаак Бабель, воевавший во время гражданской войны в составе Красной армии в Галиции, писал в дневнике за 1920 г.: “Я рассказываю небылицы о большевизме..., и я увлекаю всех этих замученных людей”.^[1] Бабель, с цитаты которого Фредерик Корни начинает свою книгу “Рассказы об Октябре: память и создание большевистской революции”, был одним из многих рассказчиков, которые в буквальном смысле слова создавали Октябрь. Именно они, по мысли автора, облекли абстракцию Октября в нагруженные смыслом формы из фактов и деталей и сделали Октябрьскую революцию тем самым фундаментом советского режима, каким она представляется потомкам и историкам. “Рассказывание Октября” (“telling October”), в котором участвовали писатели и режиссеры, партийные активисты и широкие массы населения, было, как пишет Корни, “легитимирующим процессом” (P. 5), утвердившим значимость революции и тесно связавшим как слушателей, так и рассказчиков с большевистским режимом. Говоря об Октябре, люди снова и снова внутренне переживали это событие, а миф о революции приобретал последовательность и драматизм хорошего рассказа.
Становление мифа об Октябре как событии-основании большевистской России находится в центре внимания работы Корни. Он впервые детально проанализировал формирование коллективной памяти об этом событии, тем самым обогатив своим исследованием довольно обширную историографию о мифологии и идеологии революционной эпохи.^[2] Обосновывая свой подход к анализу Октября, Корни широко использовал литературу о мифах о происхождении других государств, а также работы историков, социологов и антропологов о феномене исторической памяти обществ.^[3] Вслед за большинством исследователей он трактует память не как механическую реконструкцию реальных событий прошлого, а как сложный социальный и культурный процесс, видя в нем коллективное мифотворчество.
В монографии, хронологически охватывающей период с 1917 по 1927 гг., последовательно рассматривается, как развивался рассказ об Октябре во время гражданской войны, а затем в 1920-е годы. Автор отмечает, что постепенно свободный, художественный пересказ истории революции сменился институционализированным созданием исторической памяти, проходившим под близким контролем партии. События Октября стали изображаться как начало новой исторической эры и как кульминация длительного революционного процесса в России, направлявшегося целеустремленной и сплоченной партией большевиков. Проводником партийного контроля над рассказом об Октябре стала созданная в 1920 г. Комиссия по истории Октябрьской революции и Коммунистической партии (Истпарт), которая пыталась наиболее последовательно утвердить единообразное представление о революции на протяжение 1920-х гг. и особенно в ходе празднований десятилетия Октября в 1927 году.
Первые три главы работы посвящены становлению мифа о революции с 1917 г. до конца гражданской войны. Корни отмечает, что уже в этот период большевики предпринимали целенаправленные усилия по утверждению в массах единого видения Октября, однако их влияние было довольно ограниченным. В первое время широкие слои населения не знали, кто находится у власти, и вообще плохо себе представляли, что происходит. Даже многие большевики колебались в отношении того, как трактовать роль партии в революции и отношения между партией и массами. Революция тогда даже не имела каких-либо общепризнанных символов смены власти, ведь не считать же таковым взятие Зимнего, которое не казалось тогда масштабным историческим событием и к тому же было окутано пикантными рассказами об “эксцессах” победителей в отношении защитниц дворца. Большевикам приходилось считаться и с трактовками Октябрьской революции как “переворота”, смещения законного правительства, которые распространялись представителями других социалистических партий. Чтобы укрепиться у власти, большевистское руководство должно было доказать значимость Октября и убедить в этом массы населения, сделав их слушателями и рассказчиками истории революции. К сожалению, обращая главное внимание на противников большевиков по социалистическому лагерю, быстро утративших возможность свободно выражать свою точку зрения в Советской России, автор упустил из виду белые правительства. Тем временем, именно они, имея в годы гражданской войны под своим контролем значительную часть территории страны, обладали широкими возможностями утвердить среди населения свое представление о революции.
В период гражданской войны, как показывает Корни, большевики смогли добиться лишь частичного успеха. С одной стороны, им удалось при помощи широко применявшейся цензуры и репрессий заглушить на подконтрольной им территории альтернативные трактовки Октября как “переворота”. Также “красные похороны” борцов за революцию и местные революционные празднества, проводившиеся по одобренному в центре сценарию, способствовали закреплению символических контуров нового режима и распространению среди населения революционных ценностей. С другой стороны, нарратив революции был далек от единообразия. В торжествах, в частности, в праздновании трехлетия Октября в 1920 г., тон задавали радикальные художники, которые в трактовке революции руководствовались собственным “революционным воображением”, а не партийными установками. В масштабных инсценировках Октября со многими тысячами участников, а также в публиковавшихся воспоминаниях, статьях и стихах о революции организующая роль партии часто не подчеркивалась. Лишь после окончания гражданской войны, укрепив свою политическую власть, большевистское руководство попыталось подвести под нее идеологический фундамент и заменить складывавшийся художественный революционно-поэтический миф об Октябре более организованным и единообразным рассказом о революции.
С начала 1920-х гг. формирование памяти о революции оказалось неразрывно связано с деятельностью Истпарта, которому посвящены с четвертой по седьмую главы исследования Корни. Детальное описание истории создания и работы этой комиссии и ее роли в формировании мифа об Октябре является наиболее оригинальной частью книги Корни. Еще с советского периода в историографии существует множество работ, содержащих фактографическую информацию о деятельности Истпарта,^[4] заслуга же Корни видится в том, что он стал первым исследователем, посвятившим этой теме аналитическую монографию и рассмотревшим деятельность комиссии в широком контексте идеологии и политики революционного периода. Автор связывает появление Истпарта с потребностью членов партии в сплоченности и стабильности после хаоса гражданской войны, а также с политическим и внутрипартийным кризисом 1920-1921 годов. Ясная и внутренне согласованная история революции и партии, которую предстояло создать Истпарту, должна была обеспечить режиму надежное прошлое и тем самым укрепить легитимность советского государства.
С образованием Истпарта руководство рассказом об Октябре оказалось в руках небольшой сплоченной группы партийцев с общим мировоззрением и жизненным опытом. Корни детально анализирует состав коллегии Истпарта и его изменения, подчеркивая, что почти все члены были старыми большевиками и революционерами-подпольщиками, что обусловило их масштабные и слаженные попытки утвердить единую историю Октября в 1920-е годы. Истпарт организовывал сбор писем, дневников и записок о партии и Октябре, разрабатывал инструкции о том, какие именно материалы можно считать надежным источником по революционной эпохе, а также выступил инициатором создания партийных архивов, музеев и выставок в центре и на местах. Особое внимание комиссии было обращено на провинцию, где уже к 1922 г. были созданы десятки местных бюро Истпарта, занимавшихся сбором и систематизацией материала по истории рабочего движения, партийных организаций и революции, а также публикацией документов и воспоминаний. Следуя более широкому спектру интересов Истпарта, Корни несколько расширяет хронологию революции и исследует изображение деятельности большевиков в предшествующий период, начиная с момента появления социал-демократических организаций в России.
Истпарт пытался установить контроль также над записью революционных мемуаров. Она все чаще происходила в виде ответов на вопросы рассылавшихся анкет, которые самой своей формой направляли воспоминания в нужное русло и предоставляли готовую классовую лексику для описания революционных событий. Память подвергалась дальнейшей “корректировке”, когда мемуары обсуждались на вечерах воспоминаний, организованных Истпартом. С 1925 г. вследствие указания истпартовского руководства местные бюро получили право переделывать воспоминания в нужном ключе даже без согласия автора. По мнению Корни, это означало, что “объективные современные нужды революции явно перевесили субъективные склонности людей, которые ее вспоминали” (P. 153). В то же время, местные истпарты нередко отступали от заданной в центре схемы, пытаясь примирить ее с местным материалом, и признавали слабость провинциальных большевистских организаций, силу “контрреволюции” и большое влияние других социалистических партий.
Попыткой окончательно утвердить единое представление о революции стали организованные Истпартом торжества в связи с юбилеем революции 1905 г., отмечавшимся в 1925 г., и особенно в связи десятилетием Октября в 1927 году. Эти торжества были беспрецедентны по затраченным средствам и организационным усилиям, которые направляла специально созданная по этому случаю комиссия. Они должны были не только утвердить единый революционный нарратив и представление о ведущей роли партии, но и при помощи масштабных инсценировок и торжественных процессий привлечь широкие массы населения к участию в “рассказывании” революции. Специально к юбилеям был организован выпуск сборников мемуаров и документов и появились на свет киноленты ведущих режиссеров, таких как С. Эйзенштейн и В. Пудовкин, которые еще больше расширили аудиторию слушателей и зрителей революции.
Однако, несмотря на усилившийся партийный контроль, проект создания единой истории Октября, как считает Корни, в целом потерпел неудачу, в том смысле, что на протяжении 1920-х гг. не удалось утвердить признанный всеми нарратив Октябрьской революции. Не случайно, что даже на снятые по особому разрешению фильмы о революции обрушилась сильная критика в связи со множеством “отступлений” от “правильной” истории. Тем не менее, массовое “рассказывание Октября” имело другой, более значимый результат. Оно, как указывает автор, привело к тому, что “бывшие граждане царской империи начали артикулировать и осознавать себя членами новой коммунистической общности” (P. 201). Новый символический ландшафт с измененными названиями улиц и революционными памятниками на площадях, новые рассказы об Октябре, в которых личное и коллективное прошлое сливалось в одно неразрывное целое, прочно привязали советских граждан к советскому режиму.
Фундаментальное исследование Корни можно было бы несколько расширить по следующим направлениям. Прежде всего, было бы интересно наметить хотя бы общие контуры развития мифа об Октябре после 1927 г. Если, как утверждает автор, к этому моменту общепризнанная история революции еще не сложилась, то в чем изменились оценки Октября в последующие годы? Также можно было бы показать, как революционный миф отражал характер государства и каковы были взаимоотношения государства и личности. В частности, в работе очень мало говорится, например, о роли рабочих активистов, писавших мемуары, или простых свидетелей революции в формировании ее истории. Как реагировали обычные рассказчики Октября на инструкции и установки Истпарта и на художественное видение, создававшееся на экране, и повлияли ли обычные люди на особенности складывавшегося революционного мифа?
Несмотря на эти оговорки, книга Корни служит заметной вехой в историографии и является обязательным чтением для исследователей идеологии, массового сознания и истории культуры в советской России.