Легко может показаться, что все это страшно запоздало: в 2007 г. писать рецензию на книгу, вышедшиую в 2004? Выпускать в 2004 г. сборник на основе материалов конференции, прошедшей в 2001, в наше-то быстротечное время? Тем не менее, коллективное монографическое издание “Наследие Советского Союза” под редакцией Уэнди Слэйтер и Эндрю Уилсона до сих пор представляет несомненный интерес, правда, интерес специфический.
Целью конференции, проведенной в ноябре 2001 г. Школой славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета, как определил в предисловии Уилсон, было “озвучить некоторые представления о том, как за прошедшее десятилетие эволюционировало академическое осмысление процессов в пятнадцати постсоветских государствах и самом СССР” (P. х). И именно в качестве историографического документа сборник может сослужить современному исследователю добрую службу, достаточно ярко и многогранно показывая состояние постсоветологической мысли на рубеже веков. При этом историографию я понимаю несколько расширенно, как историю не только исторической науки, но и иных общественных наук (в историографическом исследовании, относящемся к проблемам современности или очень недавнего прошлого, без такого расширения не обойтись). Что же касается иных общественных дисциплин (собственно истории, политологии, экономики, антропологии и др.), то их приверженцам рецензируемый том, на мой взгляд, даст немного. Достаточно сказать, что подавляющее большинство ссылок в работах идет не на документы, а на уже опубликованные исследования и, соответственно, отражают эти ссылки не факты, а ранее уже высказанные мнения о фактах.
Статьи сборника сгруппированы в несколько блоков: “Национальная идентичность”, “Экономика”, “Политика, законодательство и внешняя политика”. Весь материал “закольцован” введением и заключением, написанными разными авторами, но отчасти перекликающимися между собой.
Наиболее ярко историографическая ценность сборника проявилась в его первой части “Национальная идентичность”. Сама постановка этнополитических проблем на первое место вполне отражает тенденцию англоязычной советологии, сложишуюся во второй половине 1980-х годов. Уже в первой статье раздела Вера Тольц (Vera Tolz) вынуждена признать путаность и неразработанность научной терминологии в области этнополитики (начиная с такого базового термина, как “nation-state”, неясность с которым делает неразрешимым вынесенный в заголовок статьи вопрос: “Будущая Россия – национальное государство или многонациональная федерация?”). Интересная в целом статья пересыпана традиционными риторическими отглосками тоталитарной советологии, это касается, прежде всего, обвинения России в провозглашении “ближнего зарубежья” сферой своих жизненных интересов или попыток судить о государственной политике РФ по отдельным высказываниям отдельных политиков (Ю. Лужков, В. Жириновский, А. Дугин). Автор обосновывает мнение о том, что единственынй конструктивный вариант для России – это создание мноонационального государства в противовес какому бы то ни было варианту “nation-state” (даже гражданскому “российскому”, который все равно будет скреплен русским языком и элементами русской культуры) (Pp. 18-19).
Уилсон в своей статье подробно и аргументированно проанализировал российскую, белорусскую и украинскую версии идеи о восточнославянском единстве. Бросается в глаза его замечание о том, что в России и Украине эта идея является достаточно маргинальной и исповедуется ооппозиционными партиями левого толка, в Белоруссии же она взята на вооружение президентом А. Лукашенко (как и многими оппозиционными силами, исключая Белорусский Народный Фронт, P. 49) и является, по сути, государственной идеологией. Дов Линч (Dov Lynch) в своей статье дал обзор ситуации в самопровозглашенных республиках (в терминологии автора – “de facto states”). Эта статья содержит интересные мысли о социальных функциях и источниках жизнеспособности таких государств (Южной Осетии, Абхазии, Приднестровской Молдавской Республики и Нагорно-Карабахской Республики); бросается в глаза, однако, зияющая пустота в тех местах, где напрашиваются примеры, связанные с Чечней (ее автор несколько раз бегло упоминает, но не вставляет в ряд подробно рассматриваемых политий). Наконец, Бхавна Дэйв (Bhavna Dave) анализирует роль этнополитики в общем политическом контексте постсоветского Казахстана. Для всех статей раздела характерна вполне традиционная для советологии нечеткость терминов. Так и остается например неясным, есть ли какая-то разница между “рускими националистами” и “русскими империалистами” – проблема, которой посвятили в свое время несколько томов Джон Данлоп и Роман Шпорлюк, одни из крупнейших умов англоязычной советологии.^[1] Ни один из авторов раздела не удосужился объяснить читателю разницу между “Russian-российский” и “Russian-русский” (из всех участников сборника это сделал лишь Мартин Дьюхерст (Martin Dewhirst) в статье, посвященной совершенно другим, не этнополитическим, проблемам, P. 198).
В следующем, экономическом разделе сборника Джэнин Уэдел (Janine Wedel) вскрывает закулисные отношения между “кланом Чубайса” и группировкой советников из Гарвардского университета в период подготовки и проведения постсоветских экономических реформ в России. Алена Леденева рассматривает роль блата (неформальной системы взаимных услуг) в СССР и в постсоветской РФ. Филип Хэнсон (Philip Hanson) описывает эволюцию экономических отношений между федеральным центром и регионами. Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что неформальные отношения играли и играют существенную роль в российской экономике (будь то на индивидуальном уровне “блата” или на уровне могущественных полугосударственных “кланов”). Но так же вряд ли оправдано сводить только к этому всю постсоветскую экономическую трансформацию. Подобный подбор статей для раздела в какой-то мере тоже вполне традиционен, если сравнивать рецензируемый сборник с изданиями 1970 – 1980-х годов. Только раньше советологи-“тоталитаристы” писали о железной пяте КПСС, подмявшей под себя все, включая экономику; сейчас ей на смену пришла железная пята криминала и “олигархов”. Вывод, однако, остается прежним: быть “обычной страной” (по выражению Фрэнсиса Фукуямы) – это не для России. Что касается весьма обоснованной работы Хэнсона, то он рассматривает не только и не столько экономические отношения “федеральный центр – субъект федерации”, сколько весь комплекс этих многосторонних отношений. С тем же успехом его статья могла бы быть помещена в “этнополитическом” или в “политическом” разделах сборника.
Последний раздел посвящен вопросам законотворчества, внутренней и внешней политики. Здесь бросается в глаза статья уже упомянутого Дьюхерста об эволюции цензурной политики с середины 1980 гг. до первых лет нового столетия. Это единственная статья сборника, которую можно считать в полной мере исторической, а не историографической: автор опирается на анализ первичных документов, в том числе достаточно редких, и на мемуарные источники. Вывод Дьюхерста мрачен: к началу XXI века Россия стала менее свободной (в смысле свободы печати), чем была в момент распада СССР, “и российское население в целом, кажется, готово с этим смириться” (P. 203). Уильям Батлер (William Butler) также подробно рассматривает реформу российского законодательства, оценивая ее, в целом, достаточно высоко. Один из его выводов может прозвучать парадоксально: поскольку в СССР все стороны общественной жизни определялись какой-нибудь инструкцией и были “заорганизованы” (“over-legislated”), то постсоветская Россия может легче воспринять принцип власти закона, нежели многие другие модернизирующиеся общества (Pp. 176-177). Владимир Гельман (Vladimir Gelman) в своей статье дает обзор политики российских регионов и, соответственно, зарождения региональных политических исследований как самостоятельной отрасли политической науки в РФ. Наконец, статья Питера Данкена (Peter Duncan) является единственной в сборнике, посвященной внешней политике. Сравнивая внешнеполитические программы “западничества”, “евразийства” и “прагматизма”, автор отчасти перекликается с анализом Уилсона в “этнополитическом” разделе сборника.
Парадоксальным образом вошедшие в сборник статьи практически не связаны с введением и с заключением. Во введении Шейла Фитцпатрик (Sheila Fitzpatrick) не только анализирует изменения в постсоветском массовом сознании на протяжении 1990-х годов, но и ставит задачи для постсоветологических исследований на будущее: “…сосредоточиться на том, что я называю самоорганизацией: на сумме миллионов инстинктивных, неартикулированных действий по приспособлению и по восстановлению связей, частично основанных на принципах и обычаях, усвоенных в советское время” (P. 12). Для одного из корифеев “ревизионистского” направления в советологии такая рекомендация вполне естественна. Однако те авторы сборника, которые затронули названную Фитцпатрик тематику (“блат” и т.п.), оценивали “инстинктивные неартикулированные действия” либо как трагедию, либо как признак паталогической недоразвитости российского общества.^[2] Сама же Фитцпатрик говорила об этих явлениях как о естественных и нормальных проявлениях общественной жизни.
В связи с отмеченными замечаниями Фитцпатрик следует подчеркнуть несколько мотивов, красными нитями проходящих через многие статьи сборника (хотя и не получивших в них детального раскрытия). Во-первых, это мысль о том, что многие недостатки российской трансформации (недостатки, разумеется, с точки зрения авторов исследований) являются не более как закономерными болезнями роста. Об этом упоминают Фитцпатрик (P. 11), Уэдел (P. 119), Леденева (P. 136), Хэнсон (Pp. 147, 164), менее явно – Дэйв (Pp. 86, 89). Во-вторых, это признание сознательного или бессознательного участия западных советников, консультантов и прочих участников российских реформ в сохранении или даже в создании этих недостатков. Фактически полностью этому посвящена статья Уэдел; упоминают об этом Батлер (Pp. 173, 174), Дьюхерст (P. 198), Данкен (Pp. 237-238).^[3]
Наконец, нужно отметить также вполне традиционные для англоязычной советологии мелкие, но досадные фактические ошибки. Так, в 1999 году В. Путин был еще не Президентом, а премьер-министром (P. 77), мир в Чечне (если считать миром Хасавюртовские соглашения) был установлен в 1996, а не в 1997 году (P. 69) и т.д.
Все вышеприведенные критические замечания ни в коем случае не стоит рассматривать как проявление высокомерия к авторам сборника. Сборник действительно зафиксировал типичную картину постсоветологических исследований рубежа веков. В этом его безусловная ценность, поэтому я и рекомендую его в первую очередь историографам.