Киевский психиатр Иван Сикорский (1842-1919) был баловнем судьбы и властей. Не вполне традиционные и не всегда усидчивые занятия принесли ему известность и богатство, которыми он умел наслаждаться. Энергия и связи помогли ему участвовать в важных событиях, значение которых далеко выходило за рамки его профессии. Правда, один из судебных процессов, на которых он выступал экспертом, принес ему тяжкие огорчения, зато как раз в те дни в его роскошной усадьбе обнаружился клад с золотыми монетами. Повезло ему и в личной жизни. Любимый его сын стал знаменитым инженером, слава которого намного превзошла отцовскую.
Читая книгу украинского историка Вадима Менжулина, понимаешь, что судьба играла с Иваном Алексеевичем свои тонкие, злые шутки, которые он сам вряд ли был способен оценить. Сикорский, комфортно живший в ближней колонии империи, панически боялся истории. Он был прав: ему бы очень не понравился наш мир. Страна, которой он служил и которую любил, распалась на его глазах. Примерно та же судьба постигла ту версию “науки”, которую Сикорский считал единственно верной. Его сын создал грозные машины для империи, которую старший Сикорский упоминал со страхом и презрением.
Менжулин, известный переводчик, сделавший доступными для русского читателя несколько важных книг психоаналитической традиции, выступает в “Другом Сикорском” в качестве историка науки, сочетающего архивные занятия с пристальным интересом к личности своего героя. На первый взгляд, жанр этой книги – традиционная биография. Необычной ее делают теории и практики ее героя, весьма далекие от идеологической нейтральности. Автор не стремится сгладить или оправдать их идеологический экстремизм, но, напротив, выявляет его самые неортодоксальные черты, выпукло и красноречиво иллюстрирует их документами, а нередко и заостряет их собственными комментариями и суждениями. Сикорский представлен здесь как герой своего времени, выразивший его гибельные заблуждения в необычной области (психиатрия с уклоном в расистскую антропологию) и в необычных жанрах (псевдонаучные трактаты, скандальные выступления на судебных процессах), но, в общем, типичный представитель своей культуры и эпохи. Такой подход необычен для истории науки, которая традиционно тяготеет к идеологической нейтральности, солидной взвешенности характеристик. Традиционная биография ученого была склонна к телеологической трактовке героя, путь которого представлялся чередой закономерных ступеней, ведущих к современному состоянию той же науки. Ошибки и искания преуменьшались, а то, что с современной точки зрения представляется “обоснованным”, “подтвержденным современным состоянием науки” или даже “пророческим”, преувеличивалось и превозносилось.
Применительно к наукам о человеке такой подход давно устарел, хотя на пространстве бывшего СССР продолжает практиковаться во множестве прикладных областей и, в частности, в истории психиатрии. Менжулин резко меняет стратегию исследования. В нем Сикорский представлен не как крупный ученый, который сделал такие-то открытия, намного опередив свое время, но при этом допустивший ряд ошибок, которые не представляют научного интереса. Напротив, под пером Менжулина именно фантазии и идеологемы Сикорского становятся интересными, а собственно научные свершения героя книги читатель вряд ли способен вычленить из потока неразрывно связанных с ними заблуждений.
Сикорский начинал свою карьеру как врач-администратор при Министерстве внутренних дел; здесь он переделал себя из полицейского патологоанатома в психиатра с гуманитарными интересами, специалиста по воспитанию, наследственности и национальным вопросам. Начиная с Ивана Липранди, приятеля Пушкина, и до Сикорского, приятеля Толстого, в МВД работали перворазрядные интеллектуалы. Предшественниками Сикорского в МВД были интеллектуалы со столь же широкими интересами, такие как Владимир Даль, тоже врач-антисемит и специалист по “кровавым наветам”, или Василий Григорьев, этнограф-антисемит и тоже любитель кладов с золотыми монетами. Менжулин сомневается в том, что авторство известной брошюры по “велижскому делу” принадлежало Далю; но в этом не сомневались близкие Далю люди, например Павел Мельников. Григорьева Менжулин не упоминает, а зря: дослужившийся до верховного цензора империи, Григорьев печатал Сикорского и разделял его взгляды. Подобно Далю и Григорьеву, Сикорский был еще и сектоведом, специалистом по религиозным сектам русского народа. Таким уж было устройство имперской администрации, что инородцы и иноверцы были самыми важными и самыми трудными из ее внутренних дел. Сикорский внес свежий вклад в исследование сект, характеризуя их все без разбора, от штундистов до самозакапывателей, как результат “дурной наследственности” и “дегенерации”. Из его работ, однако, мы узнаем подробности, которые без него бы не знали. С другой стороны, если бы к тем же сектантским делам был допущен кто-то из конкурентов Сикорского, менее удачливый, но более одаренный и непредвзятый, мы знали бы больше.
В историографии Сикорского Менжулин выделил две традиции: обвинительную, в которой Сикорский описывался как сотрудник тайной полиции и фактический вдохновитель дела Бейлиса, и оправдательную, которая умалчивала об этой роли и о множестве расистских текстов, которые Сикорский выдавал за медицину или антропологию. Занимаясь своим красноречивым, непрерывно морализировавшим героем, Менжулин и себя не сдерживает в ценностных суждениях. Анализируя тексты Сикорского, Менжулин выявляет и “слабость источников”, и “наивность и легкомыслие”, и даже “профессиональный сибаритизм”, но чаще всего – и с полным основанием – расизм. Те “неудобные страницы истории психиатрии” в России, которые связаны с Сикорским, в той же степени являются страницами истории русского расизма. Именно в этом недоизученном, но вечно актуальном контексте надо рассматривать книгу Менжулина. Его герой интересен сегодня не как психиатр и предтеча современных психиатров, а как расист и предтеча современных расистов. В силу профессионального статуса психиатра, однако, расисту Сикорскому выпал шанс представить свои взгляды и ценности на суд публики, представленной присяжными заседателями на знаменитом процессе 1913 года. Эта чрезвычайно поучительная история с блеском рассказана Менжулиным. Конечно, дело Бейлиса не является новинкой для историка; однако многие его аспекты (к примеру, загадочная история с антисемитским текстом Даля, который был “обнаружен” во время этого процесса и цитировался в выступлении Сикорского) продолжают занимать исследователей. В ряде случаев, однако, Менжулин с полным основанием претендует на открытие фактов и историй, которые до его работы не были известны. Таковы, например, эксперименты на еврейских детях, которыми занимались Сикорский и его ученики задолго до дела о ритуальном убийстве украинского мальчика. Результаты этих опытов, больше похожих на пытки, Сикорский с гордостью публиковал в своем журнале как вклад в развиваемую им “науку”. С ужасающими подробностями рассказывая об этих опытах, Менжулин выстраивает эффектную риторическую фигуру. Истязая еврейских детей во имя своей науки и без смущения свидетельствуя об этом на страницах ученых изданий, Сикорский предавался фантазиям о ритуальных убийствах как части еврейской религиозной традиции. В соответствии с парадоксальными законами психологической проекции лживая экспертиза Сикорского в деле Бейлиса была подготовлена его собственными исследованиями, которые сегодня квалифицировались бы как тяжкие уголовные преступления.
Свою методологию в этой работе Менжулин характеризует как “новый историзм”. Он имеет в виду подход к анализу текстов на фоне истории, возвративший в серьезную науку историко-биографические интерпретации, работу с политическими контекстами и, наконец, прямые ценностные суждения. “Новый историзм” часто и справедливо критиковали за чрезмерную общность метода, отказ от специфических рецептов, недостаток инструкций по применению. Мне кажется показательным, что в своей специальной работе Менжулин счел нужным идентифицировать свой подход именно как “новый историзм”, посвятив несколько содержательных страниц анализу этого метода.
Враги Сикорского обвиняли его в сотрудничестве с охранкой. Менжулин не верит в особый статус Сикорского в секретных службах, но прослеживает идейную преемственность между его расистскими изысканиями в “науке” и его позицией в деле Бейлиса. По мнению Менжулина, доказательство того, что Сикорский искренне верил в “кровавый навет”, обесценивает подозрения в том, что он действовал по заказу или найму. Эта альтернатива кажется ложной; в сотрудничестве интеллектуалов с властями деньги и убеждения хорошо подкрепляют друг друга. Только результат такой деятельности обычно оказывается обратным задуманному. Превращая науку в слишком послушное орудие власти, Сикорский компрометировал и ту, и другую. Как писал Василий Розанов, соглашавшийся с антисемитскими идеями Сикорского, но не любивший его сектоведения, “все это не наука, а детский лепет”. И правда, писатели в России часто оказывались дальновиднее ученых.
Не прошло и ста лет после смерти Сикорского, как ему снова повезло. Он стал предметом честной, научной книги.