Исторический подход к данной проблеме нуждается, пожалуй, в некоторых пояснениях. Современные историки, в отличие от их многочисленных предшественников, перестали сообщать миру о том, что непременно, или в идеальном случае, должно произойти. Мы стали скромными. Пророческий пыл исчез вместе с детской верой в абсолютную постижимость прошлого, ход которого определял некий чрезвычайно простой и универсальный исторический закон. Современный исторический релятивизм осторожно движется между утверждением Сенеки об абсолютной достоверности нашего знания о прошлом и принадлежащим Гёте сравнением истории с книгой, смысл которой скрыт за семью печатями, между omnia certa sunt первого и ignorabimus второго. Современные историки очень хорошо осознают, что постижение прошлого – а это волей-неволей означает само прошлое – постоянно меняется в зависимости от предпочтений, интересов и точки зрения историка. Никто больше не занят поиском предопределенности в ходе человеческой истории, столь же повсеместной и неизменной, как ход планет. С железной предопределенностью исторических процессов покончено. Однако, избавившись от того, что Джон Стюарт Милль (John Stuart Mill) однажды назвал “рабской зависимостью от предшествующих обстоятельств”, мы разрушили и великие мосты между прошлым и будущим, по которым так безопасно и уверенно путешествовали умы XIX века.

Означает ли это, что история никак не способствует пониманию современных проблем? Историческое исследование состоит по большей части в том, что к эмпирическому материалу применяют различные наборы эмпирически выведенных гипотетических обобщений и проверяют соответствие им конечного результата в надежде, что таким образом могут быть установлены некоторые общие моменты, некоторые типичные ситуации и некоторые типичные отношения между индивидуальными факторами в этих ситуациях. Такой подход сам по себе не ведет к буквальным экстраполяциям прошлого на современность. Все, чего он позволяет добиться – это извлечение из обширного хранилища прошлого ряда разумных вопросов, которые приложимы к современному материалу. Значение такой работы не стоит переоценивать, так же как и преуменьшать, поскольку качество нашего понимания современных проблем во многом зависит от широты нашей системы восприятия. Изолированность ограничивает способность понимать. Но изолированность мышления не является особенностью какой-либо определенной географической области. Более того, это не только пространственная, но и временная проблема. Все решения в сфере экономической политики в основном принимаются с учетом сочетания ряда релевантных факторов. Вклад историка заключается в том, чтобы указать на потенциально релевантные факторы и на потенциально значимые сочетания факторов, которые не столь легко определить изнутри сферы более ограниченного опыта. Но это только вопросы. Ответы – совсем другое дело. Никакой прошлый опыт, каким бы богатым он ни был, и никакое, даже самое тщательное историческое исследование, не спасают ныне живущее поколение от творческой задачи нахождения собственных ответов и формирования собственного будущего. Таким образом, размышления, которые последуют далее, имеют своей целью лишь указать на некоторые взаимоотношения, которые существовали в прошлом и анализ которых в современных дискуссиях может оказаться полезным.

Элементы отсталости

Великое марксистское обобщение, согласно которому именно история передовых или стабильно развивающихся индустриальных стран прокладывает путь для более отсталых, сознательно или бессознательно оказывает значительное влияние на наше осмысление индустриализации этих отсталых стран. “Страна промышленно более развитая показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего.”^[1] Нет сомнений, что в широком смысле это обобщение справедливо. Тезис о том, что с середины по конец прошлого (XIX – прим. перевод.) века Германия следовала по пути, на который Англия вступила в более ранний период, вполне имеет смысл. Однако не следует принимать это обобщение слишком безоговорочно, поскольку содержащаяся в нем половинчатая правда чаще всего скрывает существование второй половины, которая состоит в следующем: в некоторых очень важных моментах развитие отсталой страны может, именно по причине этой отсталости, фундаментально отличаться от развитых стран.

В основе настоящего эссе лежит предположение, что в целом ряде важных исторических случаев процесс индустриализации, начатый в отсталой стране, демонстрировал значительное отличие от более развитых стран не только в плане скорости развития (степень индустриального роста), но и в отношении формировавшейся в результате этого процесса производственной и организационной структуры промышленности. Более того, отмеченная разница в скорости и характере индустриального развития в значительной мере явилась результатом применения институциональных инструментов, аналогов которым практически не было в развитых индустриальных странах. Вдобавок, интеллектуальный климат процесса индустриализации, ее “дух”, или “идеология”, существенно различались в развитых и отсталых странах. Наконец, степень проявления этих атрибутов отсталости в каждом индивидуальном случае изменялась в прямой зависимости от степени отсталости и естественного промышленного потенциала конкретной страны.

Позвольте сначала в обобщенном виде описать несколько основных элементов процесса индустриализации отсталых стран, выведенных на основе имеющейся исторической информации об экономическом развитии европейских стран^[2] в девятнадцатом веке в период до начала Первой мировой войны. Вслед за этим, на основе конкретных примеров, более подробно будет сказано о влиянии так называемой “относительной отсталости” на ход индустриального развития отдельных стран.

Типичную ситуацию, которая складывается в отсталой стране перед началом комплексной индустриализации, можно охарактеризовать как напряженное противоречие между действительным состоянием экономической деятельности и имеющимися препятствиями на пути индустриального развития, с одной стороны, и значительными перспективами, потенциально заложенными в этом развитии – с другой стороны. Возможности, которые несет с собой индустриализация, конечно, различались в зависимости от обилия природных ресурсов в каждом конкретном случае. Более того, индустриализация оказывалась невозможной и, следовательно, никакого “напряжения” не существовало, пока сохранялись определенные труднопреодолимые институциональные препятствия (крепостная зависимость крестьянства или влекущее серьезные последствия отсутствие политического единения). Если предположить, что страна имеет достаточное количество полезных ресурсов и в ней преодолены основные препятствия на пути индустриализации, то возможности, которые несет с собой индустриализация, варьируются в прямой зависимости от отсталости страны. Всегда считалось, что чем больший объем технологических инноваций может перенять отсталая страна у более развитых стран, тем более многообещающим является процесс индустриализации. Заимствованные технологии, о которых так много и так верно говорил Веблен,^[3] были одним из первостепенных факторов, гарантирующих большую скорость развития отсталой страны, вступившей на путь индустриализации. Всегда существовала тенденция осуждать отсталые страны за отсутствие оригинальности. Немецкие горные инженеры в XVI веке обвиняли англичан в том, что они рабски подражают немецким методам, и англичане отплатили немцам за эти обвинения в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого (XIX – прим. перевод.) века. В наши дни Советскую Россию обвиняют в абсолютной подражательности ее промышленного развития, и в ответ русские делают необычные и экстравагантные заявления. Но все эти поверхностные наблюдения затмевают тот основной факт, что при большом объеме импорта иностранной техники и ноу-хау и связанном с ним росте возможностей для быстрой индустриализации разрыв между экономическим потенциалом и экономической действительностью отсталых стран постепенно увеличивается.

О перспективах индустриализации в слаборазвитых странах часто судят заведомо негативно, указывая на дешевизну рабочей силы по сравнению со средствами производства и на проистекающую отсюда проблему компенсирования скудного капитала изобилием рабочей силы. Иногда, напротив, говорят, что дешевизна труда в отсталых странах существенно помогает процессу индустриализации. Реальная ситуация, однако, всегда сложнее, чем это представляется на основе простых моделей. В действительности условия меняются от индустрии к индустрии и от страны к стране. При этом надо учитывать следующий основополагающий факт: в отсталых странах промышленная рабочая сила – в смысле стабильной, надежной, дисциплинированной группы людей, разрезавших пуповину, связывавшую их с землей, и превратившихся в элемент, готовый к использованию на фабриках – не только не представлен в изобилии, но практически отсутствует. Создание промышленной рабочей силы, которая действительно заслуживает этого названия – очень сложный и длительный процесс. В этом отношении удивительные примеры можно найти в истории российской промышленности. Многие немецкие промышленные рабочие XIX века были воспитаны в условиях строгой дисциплины юнкерского государства, что, возможно, облегчало им принятие жестких фабричных порядков. И тем не менее возникали огромные трудности, достаточно вспомнить, как к концу века немецкие писатели типа Шульце-Геверница^[4]бросали восхищенные и завистливые взгляды через Ла-Манш, идеализируя английских промышленных рабочих: “люди будущего… рожденные и воспитанные для машин… равных [которым] не было в прошлом.” В наше время сообщения о состоянии промышленности в Индии в еще более преувеличенной форме воспроизводят аргументы из прошлого европейской индустриализации относительно сложностей с обеспечением рабочей силой.

Учитывая эти обстоятельства, рискнем предположить, что степень успеха индустриализации в отсталых странах во многом зависела от применения самых современных и эффективных технологий, особенно если процесс индустриализации проходил на фоне конкуренции с развитыми странами. Преимущества, заложенные в использовании технологически более совершенного оборудования, только возрастали благодаря трудосберегающему эффекту. Это, казалось бы, объясняет стремление отсталых стран уже на относительно ранних этапах индустриализации сосредотачиваться на продвижении тех отраслей промышленности, в которых технологический прогресс был особенно быстрым, в то время как более развитые страны, то ли по инерции, то ли из нежелания идти на определенные жертвы, неизбежные при реализации больших инвестиционных программ, были менее склонны вести постоянную модернизацию своего производства. Очевидно, что такая политика имеет ограничения, и одним из них является неспособность отсталой страны достичь такого уровня производительности, при котором возникает необходимость в специальных технических навыках. Отсталые страны (правда, за исключением Соединенных Штатов) очень медленно осваивали производство машинного оборудования. Но такие отрасли, как производство железа и стали, ярко иллюстрируют тенденцию к освоению самых современных инноваций. Показателен следующий пример: немецкие доменные печи очень быстро превзошли английские, а в начале нашего (XX – прим. перевод.) века в еще более отсталой южной России оборудование доменных печей уже начинало обгонять немецкие аналоги. И наоборот, в девятнадцатом веке превосходство Англии в производстве хлопковой ткани не оспаривалось ни Германией, ни какой-либо другой страной.
В значительной степени (как в описанном примере с доменными печами) применение современной технологии в условиях XIX века требовало увеличения размеров производства. Озабоченность “масштабами” в этом смысле обнаруживается в истории большинства стран европейского континента. Но индустриализация отсталых стран в Европе характеризовалась стремлением к большим масштабам и в другом смысле. Использование термина “промышленная революция” часто подвергалось оправданной критике. Но, если промышленная революция означает не более чем неожиданное значительное увеличение показателей промышленного роста, не вызывает сомнений, что в некоторых важных случаях само промышленное развитие начиналось таким неожиданным, взрывным, то есть “революционным”, способом.

Подобные разрывы в развитии не были случайностью. Весьма вероятно, что период стагнации (понимаемый в “физиократическом” смысле как период низких темпов роста) может завершиться, а процесс индустриализации начаться, только если индустриализационное движение имеет возможность развернуться, как это и было, по широкому фронту, начаться одновременно в различных областях экономической деятельности. Отчасти это вытекает из взаимодополняемости и неделимости экономических процессов. Железные дороги не могут быть построены, если параллельно не открываются угольные шахты; строительство частичной железнодорожной ветки недостаточно, если существует необходимость связать центральную часть страны с портовым городом. Плоды промышленного прогресса в одних отраслях промышленности воспринимаются как внешние экономические факторы другими отраслями, чье развитие, в свою очередь, оказывает положительное влияние на первые. Анализируя экономическую историю Европы XIX века, приходим к заключению, что напряжение между доиндустриальным состоянием и благами, ожидаемыми от индустриализации, достигает степени, достаточной для преодоления существующих препятствий и высвобождения сил, которые способствуют промышленному прогрессу, только тогда, когда наличествуют условия для разворачивания промышленного развития в широком масштабе.

Этот аспект развития можно рассматривать в контексте предложенной Тойнби^[5] модели отношений “вызов (challenge) – ответная реакция (response)”. К данной ситуации очень хорошо подходит следующее обобщающее замечание Тойнби: очень часто незначительные “вызовы” вообще не провоцируют ответной реакции, но с ростом значительности “вызова” растет и масштаб ответной реакции (по крайней мере, до определенного момента). “Напряжение”, условно осмысленное как “вызов”, должно достичь высокой степени для того, чтобы материализовалась реакция в виде промышленного развития.

Ниже излагаются некоторые основные факторы, исторически характерные для экономической ситуации в отсталых странах и способствовавшие высокой скорости роста и формированию другой производительной структуры в промышленности. Действие этих основных факторов было значительно усилено применением в отсталых странах различных институциональных инструментов и принятием специфической идеологии индустриализации. Некоторые из этих специфических факторов и то, как они действуют на различных уровнях отсталости, обсуждается в следующих разделах.

Банки

История Второй Империи во Франции удивительным образом иллюстрирует эти процессы. Начало правления Наполеона III ознаменовало завершение длительного периода относительной экономической стагнации, которая началась с реставрацией дома Бурбонов и в определенном смысле была результатом промышленной политики Наполеона I. Посредством снижения пошлин и ликвидации запретов на импорт (кульминацией этой линии стал договор Кобдена-Шевалье в 1860 г.)^[6]французское правительство разрушило теплицу, в которой десятилетиями содержалась французская промышленность, и подвергло ее стимулирующему воздействию международной конкуренции. С отменой монопольных доходов в отстававших угольной и металлургической отраслях французская промышленность получила выгодный доступ к основным промышленным сырьевым ресурсам.

Не в последней степени промышленное развитие Франции при Наполеоне III зависело от усилий, направленных на то, чтобы развязать “смирительную рубашку”, в которую слабые правительства и сильные промышленные монополии упрятали французскую экономику. Однако, наряду с этой преимущественно (хотя и не исключительно) негативной политикой правительства, французская промышленность получила мощный положительный импульс из другой сферы – я имею в виду развитие промышленной банковской системы при Наполеоне III.

Важность этого процесса редко оценивается по достоинству. Так же редко он рассматривается как следствие особых условий, характерных для относительно отсталой экономики. В частности, история банка Credit Mobilier братьев Перейра (Pereire) рассматривается как драматический, но достаточно незначительный эпизод.^[7] Слишком часто, как, например, в романах Эмиля Золя, действительное значение этого процесса практически полностью затмевается описанием спекуляционной лихорадки, коррупции и аморальности, которые его сопровождали. Гораздо более верно с точки зрения фактов было бы говорить о действительно важной роли инвестиционных банков того периода в экономической истории Франции и значительной части европейского континента.

Речь идет о непосредственном эффекте создания финансовых организаций, предназначенных для финансирования строительства тысяч миль железных дорог, бурения скважин, возведения фабрик, проведения каналов, постройки портов и модернизации городов. Предприятия Перейра и некоторых других осуществили все это во Франции и за ее пределами на огромной территории, простирающейся от Испании до России. Столь огромные изменения в экономическом пейзаже произошли всего через несколько лет после того, как великий государственный деятель и историк Июльской монархии уверял страну в том, что нет необходимости снижать пошлины на железо, так как находящаяся под покровительством государства французская металлургия в состоянии удовлетворить потребности железных дорог в железе, которые он просчитал с учетом возможного увеличения годовых объемов строительства приблизительно на пятнадцать-двадцать миль.

Однако действительные экономические достижения нескольких человек с исключительной предпринимательской энергией были столь же важны, как и их влияние на окружающих. Credit Mobilier с самого начала был вовлечен в жесточайший конфликт с представителями “старых капиталов” во французском банковском деле, в первую очередь, с Ротшильдами. Именно этот конфликт истощил силы предприятия и был основной причиной его окончательного краха в 1867 г. Но очень редко обращают внимание на то, что в ходе конфликта “новый капитал” заставил “старый капитал” принять свою политику. Перед лицом возникшей конкуренции “старый капитал” не мог больше ограничиваться в банковской сфере обеспечением государственных займов и трансакциями с иностранной валютой. Ротшильды смогли помешать Перейра основать австрийский Credit-Anstalt только потому, что они сами пожелали создать этот банк, причем не в виде устаревшего банковского учреждения, а в форме Credit Mobilier, то есть в виде банка, нацеленного на развитие железнодорожного сообщения и индустриализацию страны.

Переход старого капитала в “веру” нового иллюстрирует направление далеко идущего воздействия Credit Mobilier. Отдельные предприятия такого типа существовали в Бельгии, Германии и в самой Франции. Но именно взрывное воздействие Перейра оказалось определяющим для развития банковской деятельности в континентальной Европе начиная со второй половины прошлого века и далее. Количество банков в различных странах, организованных по модели перьеровского, было значительным. Но важнее рабской имитации была творческая адаптация основной идеи Перейра и ее инкорпорирование в новый тип банка – универсальный банк, – который в Германии, наряду с большинством других стран континента, стал ведущей формой банковской деятельности. Разница между банками типа Credit Mobilier и коммерческими банками в развитой промышленной стране того времени (Англия) была колоссальной. Бесконечная пропасть лежала между английским банком, созданным, в первую очередь, как источник краткосрочного капитала, и банками, предназначенными для долгосрочного финансирования экономики. Немецкие банки, которые могут быть взяты за образец универсальных банков, успешно сочетали основную идею Credit Mobilier с краткосрочной финансовой деятельностью коммерческих банков.

В результате они представляли собой значительно более устойчивые экономические предприятия, чем Credit Mobilier, который имел неимоверно раздутый промышленный портфель, значительно превышавший его капитал, и чье успешное функционирование зависело от благоприятной конъюнктуры на фондовой бирже. Но немецкие банки, а с ними банки в Австрии и Италии, установили максимально близкие отношения с промышленными предприятиями. Согласно поговорке, немецкий банк сопровождал промышленное предприятие от колыбели до могилы, от основания до ликвидации, через все превратности существования. Через механизм кредитования текущего счета, который формально был краткосрочным, но в действительности являлся долгосрочным кредитованием, и через институт наблюдательных советов, который был превращен в самый могущественный орган в корпоративной организации, банки получили огромное влияние на промышленные предприятия, выходившее за рамки финансового контроля и распространявшееся на принятие предпринимательских и управленческих решений.

Детальный анализ этого процесса не является целью данной работы. Необходимо лишь связать его происхождение и последствия с обсуждаемым нами вопросом. Индустриализация Англии прошла практически без использования банковских механизмов для долгосрочного инвестирования. Более постепенный характер процесса индустриализации и более существенное накопление капитала, сначала за счет торговли и модернизированного сельского хозяйства, а затем за счет самой промышленности, избавило от необходимости создавать специальные институциональные механизмы для обеспечения промышленности долгосрочным капиталом. В относительно отсталых странах, наоборот, капитал невелик и рассредоточен, сильно недоверие к промышленной деятельности и в результате, в связи с размахом процесса индустриализации, возникает ориентация на большие масштабы, больший средний размер завода и концентрацию индустриализации на отраслях с относительно большим уровнем производительности капитала. К этому можно добавить нехватку предпринимательского таланта в отсталых странах.

В основном, именно эти обстоятельства обусловили различие в развитии банковского дела на большей части континента и в Англии. Континентальные практики промышленного банковского инвестирования должны рассматриваться как особые инструменты индустриализации в отсталой стране. Именно здесь исторически и географически сформировалась модель экономического развития, в которой основная роль отводится процессу принудительного накопления через капитализирующую (money-creating) деятельность банков. Однако, как будет показано далее, использование таких инструментов может рассматриваться не как присущее отсталым странам в целом, но странам, отсталость которых не переходит определенных границ. Но даже там достаточно долгое время банки были в основном заняты лишь собиранием и распределением имеющихся фондов, что, конечно же, не умаляет первостепенной важности их деятельности в начальный период индустриализации, когда промышленные предприятия испытывают отчаянную нехватку капитала.

Такая банковская политика имела далеко идущий эффект. Все основные тенденции, свойственные индустриальному развитию в отсталых странах, были усилены и приумножены обдуманными действиями со стороны банков. С самого начала банки особенно привлекали одни отрасли производства, в то время как другими они пренебрегали или вовсе их игнорировали. В Германии до начала Первой мировой войны основной сферой активности немецких банков были добыча угля, производство железа и стали, электротехника, общее машиностроение и химическая промышленность. Текстильная, кожевенная и пищевая промышленность находились на периферии банковских интересов. Используя современную терминологию, банки интересовались в большей степени тяжелой, а не легкой промышленностью.

Более того, эффект банковской политики распространялся не только на производственную, но и на организационную структуру промышленности. Последние три десятилетия девятнадцатого века были отмечены концентрацией банковского дела. Почти так же развивался этот процесс и по другую сторону Ла-Манша. Но в Британии, в силу своеобразия отношений между банками и промышленностью, он не сопровождался аналогичным развитием промышленности.

В Германии было по-другому. Тот толчок в развитии, который проявился в создании картелей в немецкой индустрии, можно объяснить только как естественный результат слияния немецких банков. Именно слияния в банковской сфере позволяли банкам по-прежнему контролировать конкурирующие предприятия – банки не терпели братоубийственной войны между “своими детьми”. Обладая привилегией централизованного контроля и наблюдения, банки быстро отмечали выгодные возможности картелизации и слияния промышленных предприятий. Тем временем средний размер заводов продолжал расти, а интересы банков и тех, кто их поддерживал, все более концентрировались на тех отраслях промышленности, в которых имелись возможности картелизации.

Таким образом, Германия смогла извлечь все преимущества из того факта, что относительно поздно вступила на путь промышленного развития, где ее предшественником была Англия. Но в результате немецкая промышленная экономика, использовавшая специфические методы, чтобы наверстать упущенное, развивалась существенно иначе, нежели английская.

Государство

Опыт Германии может быть обобщен. Схожие процессы происходили в Австрии, или, скорее, в западной части Австро-Венгерской империи, в Италии, Швейцарии, Франции, Бельгии и в других странах, хотя между конкретными странами имелись некоторые отличия. Но этот опыт не может быть распространен на весь европейский континент по двум причинам: 1) из-за наличия некоторых отсталых стран, в которых не наблюдалось сходных черт промышленного развития и 2) из-за наличия стран, в которых основные элементы отсталости проявлялись в таких обостренных формах, что это привело к применению принципиально других институциональных инструментов индустриализации.

Первый тип стран не нуждается в подробном описании. Иллюстрацией может послужить промышленное развитие Дании. Во второй половине XIX века эта страна, безусловно, была еще очень отсталой. Однако мы не обнаружим в ней неожиданных всплесков индустриализации с особым упором на тяжелую промышленность, аналогичных германскому. Причина может крыться, с одной стороны, в недостатке природных ресурсов, а с другой стороны – в больших возможностях для сельскохозяйственного развития, что объяснялось близостью английского рынка. Не было никакого особого “ответного действия”, так как не было никакого “вызова”.
Россию можно рассматривать как ярчайший пример страны второго типа. Отличительной чертой экономического положения в России было не только то, что большой всплеск современной индустриализации произошел в 1880-х, то есть более чем через тридцать лет после начала быстрой индустриализации в Германии; еще более важным являлся тот факт, что на начальном этапе уровень экономического развития в России был несравненно ниже, чем в Германии и Австрии.

Основной причиной ужасного экономического отставания России было сохранение крепостного права до 1861 г. В определенном смысле сам этот факт можно объяснить действием любопытного механизма экономической отсталости, и здесь надо дать некоторые пояснения. В процессе территориальной экспансии, которая за несколько веков превратила маленькое Московское княжество в огромную современную Россию, страна все больше вовлекалась в военные конфликты с Западом. Это обнаружило любопытное внутреннее противоречие между задачами русского правительства, которые были “современными” на тот момент, и безнадежно отсталой экономикой страны, проводившей “современную” военную политику. В результате экономическое развитие России на некоторых важных этапах принимало форму своеобразной серии следствий. 1) Основным фактором являлось то, что государство, движимое военными интересами, выступало в роли основного агента экономического прогресса страны. 2) Поскольку экономическое развитие стало элементом военной необходимости, оно имело скачкообразный характер; экономика развивалась быстрее, если существовала военная необходимость, и замедлялась с ослаблением военного давления. 3) Такой тип скачкообразного движения экономического прогресса предполагал, что всякий раз, когда требовался существенный подъем экономической активности, большой груз ложился на плечи того поколения, которому выпало жить в период усиленного развития. 4) Правительство, для того чтобы эффективно обеспечивать необходимые для реализации его политики большие жертвы, подвергало сопротивляющееся население ряду жестких мер, дабы никто не мог избежать общего бремени и укрыться в пограничных регионах на юго-востоке и востоке. 5) Именно масштабы правительственного насилия приводили к тому, что период быстрого развития чаще всего сменялся длительной стагнацией. Длительные периоды экономической стагнации были естественным следствием предшествовавшего напряжения, выходившего за пределы физических возможностей населения. Данная последовательность схематично представляет ход экономического развития России в прошлом, лучше всего описывая период реформ Петра Великого. Однако она приложима и к другим периодам.

Поражает парадоксальный характер описанной последовательности. Пытаясь перенять западные технологии, повысить производительность и мастерство населения до уровня, более или менее приближающегося к западному, как это было при Петре Великом, Россия, именно в силу этих попыток, в определенном смысле еще более удалилась от Запада. Вообще говоря, установление крепостной зависимости российского крестьянства можно рассматривать как оборотную сторону процесса вестернизации. Петр Великий не учреждал крепостничества, но он, может быть, более, чем кто-либо другой, способствовал эффективности этого института. Когда в последующие периоды, частично в силу действия факторов, описанных в пунктах 2 и 5, государство отстранилось от активного стимулирования экономического развития и дворянство освободилось от обязательной государственной службы, крепостная зависимость крестьянства лишилась связи с экономическим развитием. То, что раньше являлось непрямым обязательством перед государством, стало непосредственным обязательством перед дворянством и таким образом превратилось в наиболее существенный фактор отставания российского экономического развития.

Читатели Тойнби могут рассматривать этот процесс, закончившийся освобождением крестьянства, как проявление последовательности “уходов и возвращений” (“withdrawal and return”), либо вполне обоснованно могут отнести его к группе “остановленных цивилизаций” (arrested civilizations). Во всяком случае, механизм “вызов – ответная реакция” полезен при анализе такого рода последовательностей. Однако необходимо отметить, что проблема не сводится только к количественному соотношению между масштабом вызова и ответной реакцией. Решающим моментом является то, что размеры вызова изменяют качество ответной реакции и, таким образом, не только добавляют мощные факторы замедления в экономический процесс, но, что более вероятно, ведут к ряду нежелательных последствий неэкономического характера. К этому аспекту, имеющему непосредственное отношение к рассматриваемой здесь проблеме индустриализации отсталых стран, мы еще должны будем вернуться в заключительной части статьи.

Возвращаясь вновь к индустриализации в России в восьмидесятые и девяностые годы прошлого (XIX – прим. перевод.) века, отметим, что в определенном смысле этот процесс можно рассматривать как повторение предшествующих образцов экономического развития в стране. Роль государства очень заметно отличает российский тип индустриализации от немецкой или австрийской модели.

Освобождение крестьян, несмотря на все многочисленные недостатки процедуры, являлось абсолютно необходимым условием индустриализации. По существу, это была акция, направленная на устранение препятствий, созданных самим же государством, и в этом смысле она полностью сопоставима с такими акциями, как аграрные реформы в Германии или упоминавшаяся выше политика Наполеона III. Аналогичным образом, большие законодательные и административные реформы шестидесятых годов XIX в. были, скорее, направлены на создание необходимой для промышленного развития структуры, а не на прямое его стимулирование.

Самое интересное здесь то, что, в отличие от Западной Европы, такие действия сами по себе не вели к всплеску индивидуальной активности в стране и почти четверть века после отмены крепостного строя темпы промышленного роста оставались относительно низкими. Значительный промышленный подъем произошел только тогда, когда – с середины восьмидесятых годов – государственное строительство железных дорог приняло беспрецедентные размеры и стало основным рычагом политики быстрой индустриализации. Различными способами – льготными заказами местным производителям материалов для железной дороги, высокими ценами, субсидиями, кредитами и гарантированными доходами для новых промышленных предприятий – правительство обеспечивало высокие и даже стабильно возрастающие темпы экономического роста до конца века. Параллельно была изменена российская система налогообложения, что обеспечило финансирование политики индустриализации, в то время как стабилизация рубля и введение золотого стандарта обеспечили иностранное участие в развитии промышленности в России.

В целом, основные элементы отсталой экономики в России девяностых и в Германии пятидесятых годов были одни и те же, но их количественное соотношение несопоставимо. Недостаток капитала в России был столь существенным, что ни одна банковская система, по-видимому, не смогла бы преуспеть в привлечении достаточных фондов для финансирования широкомасштабной индустриализации. Так ужасающе низки были стандарты честности в бизнесе и так велико общее недоверие общественности, что ни один банк не смог бы привлечь даже те незначительные капиталы, которые имелись, и ни один банк не был способен успешно проводить политику долгосрочного кредитования в экономике в условиях, когда злостное банкротство стало чуть ли не стандартной деловой практикой. Чтобы обеспечивать индустриализацию капиталом, требовался принудительный аппарат правительства, которое посредством налоговой политики направляло бы доходы от потребления на инвестиции. Нет сомнения, что правительство как agens movens индустриализации исполнило свою роль далеко не самым эффективным образом. Велики были некомпетентность и коррупция бюрократии. Потери, которые сопровождали процесс, были огромными. Но в итоге большой успех политики, проводимой при Вышнеградском и Витте,^[8] отрицать невозможно. Не только по своему происхождению, но и по результатам политика, проводимая российским правительством в девяностые годы, очень напоминает политику банков в Центральной Европе. Российское государство не проявляло никакого интереса к “легкой промышленности”. Все его внимание сосредотачивалось на производстве основных промышленных материалов и оборудования; подобно банкам в Германии, российская бюрократия была в первую очередь заинтересована в крупномасштабном производстве, в слиянии и координировании промышленных предприятий, к которым она благоволила и которые помогала создавать. Очевидно, что правительственная заинтересованность в индустриализации в значительной степени диктовалась военной политикой. Но эта политика только усиливала и подчеркивала основные тенденции, присущие индустриализации в условиях отсталой экономики.

Наверное, ничто так наглядно не подчеркивает это основополагающее сходство ситуаций и зависимость используемых институциональных инструментов от уровня отсталости страны, как сравнение политики, проводимой в двух частях Австро-Венгерской монархии, то есть в рамках одного и того же политического целого. Австрийская часть монархии была отсталой по сравнению, скажем, с Германией, но в то же время – намного более развитой, чем венгерская половина. Соответственно, в самой Австрии банки могли успешно посвятить себя развитию промышленности. Но за Лейтскими горами, в Венгрии, деятельность банков оказалась абсолютно неадекватной, и на рубеже веков венгерское правительство начало проводить энергичную политику индустриализации. Изначально правительство проявило значительный интерес к развитию текстильной промышленности в регионе. Очень интересно посмотреть, как под давлением того, что французы часто называют “логикой вещей”, проявлялись “основополагающие сходства” ситуаций отсталости и щедрые правительственные субсидии все более и более активно уходили из текстильной промышленности на развитие тяжелой индустрии.

Градация отсталости

Возвращаясь к основной германо-российской парадигме, заметим: то, что было сказано выше, не исчерпывает анализ параллельности их развития. Нерешенным остается вопрос о результатах успешной индустриализации, а именно – о постепенном уменьшении отсталости.

На рубеже веков, если не ранее, стали проявляться перемены в отношениях между немецкими банками и промышленностью. По мере взросления младенцев индустрии первоначальное неоспоримое влияние банков на промышленные предприятия теряло свою силу. Процесс освобождения промышленности от десятилетий опеки проявлялся по-разному. Промышленные предприятия все активнее переориентировались с зависимости от одного единственного банка на сотрудничество с несколькими банками. Когда бывшие промышленные протектораты становились экономически независимыми, они начинали политику изменения альянсов с банками. Многие промышленные гиганты, такие как электротехническая промышленность, которые не могли развиваться без помощи и предпринимательской смелости банков, начали учреждать свои собственные банки. Проблема недостатка капитала, которой немецкие банки обязаны своим возникновением, канула в прошлое. Германия стала развитой промышленной страной. Но остались специфические черты, возникшие в процессе индустриализации в условиях отсталости. Среди них – сохранение тесных связей между банками и промышленностью, даже несмотря на то, что отношения по типу “хозяин-слуга” уступили место сотрудничеству на равных, а в некоторых случаях зависимость стала обратной.

В России блестящий период промышленного развития был резко прерван депрессией 1900 года и последующими годами войны и гражданского противостояния. Но, когда Россия оправилась после революционных 1905 – 1906 годов и снова достигла высокого уровня промышленного роста в 1907 – 1914 гг., характер процесса индустриализации существенно изменился. Строительство железных дорог правительством продолжалось, но в гораздо меньшем масштабе – как в абсолютных величинах, так и по отношению к растущему объему промышленного производства. Некоторое увеличение военных расходов не могло компенсировать уменьшение значимости строительства железных дорог. Неизбежен вывод о том, что в этот последний период индустриализации при дореволюционном правительстве значимость государства резко снизилась.

В то же время, традиционная российская модель экономического развития демонстрировала свою полную несостоятельность. Ограничение деятельности правительства привело не к стагнации, а к продолжению промышленного роста. Российская промышленность достигла той стадии, когда она могла отбросить костыли правительственной поддержки и начать двигаться самостоятельно – правда, значительно менее самостоятельно, чем современная ей промышленность Германии, поскольку банки, по крайней мере в некоторой степени, взяли на себя роль отошедшего в сторону правительства.

За пятьдесят лет, прошедших со времени освобождения крестьян, банки значительно трансформировались. Появились коммерческие банки. Поскольку именно правительство выполняло функции промышленных банков, российские банки, прежде всего в силу отсталости страны, были организованы как “депозитные банки”, напоминая таким образом банковскую систему в Англии. Но по мере быстрого развития промышленности и накопления капитала стандарты делового поведения постепенно вестернизировались. Исчезла парализующая атмосфера всеобщего недоверия и создались возможности для появления другого типа банка. Постепенно московские депозитные банки были вытеснены развивающимися банками Санкт-Петербурга, которые организовывались по принципам, характерным не для английской, но для немецкой банковской системы. Короче говоря, после того как экономическая отсталость России сократилась в результате спонсируемого государством процесса индустриализации, стало возможным использование других инструментов индустриализации, соответствующих новой “ступени отсталости”.

Идеология запаздывающей индустриализации

Прежде чем перейти к некоторым общим выводам, нужно упомянуть последний отличительный аспект индустриализации в условиях экономической отсталости. До сих пор мы анализировали соотношение важных отличительных характеристик промышленного развития и его институциональных механизмов с условиями и уровнем отсталости. Осталось сказать несколько слов об идеологическом климате, в котором проходила индустриализация.

Мы снова можем обратиться к весьма поучительной истории индустриализации во Франции при Наполеоне III. Многие из тех, кто достиг влиятельных постов в области финансов и экономики после прихода к власти Наполеона, не были обособленными индивидуумами. Они принадлежали к одной четко определенной группе. Они были не бонапартистами, а социалистами-сен-симонистами. На первый взгляд кажется удивительным тот факт, что такой человек, как Исаак Перейра, который, пожалуй, сделал больше, чем кто-либо другой для распространения современной капиталистической системы во Франции, был и до конца своих дней оставался страстным поклонником сен-симонистских взглядов. Но все проясняется, если рассмотреть несколько взаимосвязанных факторов.

Можно возразить, что Сен-Симон в действительности вовсе не был социалистом; что в своем видении промышленного общества он практически не различал рабочих и работодателей; что подходящей политической формой общества будущего он считал некое корпоративное государство, в котором “лидеры промышленности” будут выполнять основные политические функции. Но аргументы такого рода вряд ли способны многое объяснить. Сен-Симон испытывал глубочайший интерес к тем, кого называл “самыми многочисленными и самыми многострадальными классами”; что еще более важно, учение Сен-Симона, расширенное и переработанное его последователями (в первую очередь Базардом [Bazard]), включало в себя множество социалистических идей, в том числе отмену права наследования и учреждение плановой экономики для направления и развития экономики страны. Перейра придерживался именно такой интерпретации этого учения.

Более существенно в контексте настоящей работы отметить то, какое большое значение Сен-Симон и его последователи уделяли индустриализации и какую значительную роль они отводили банкам в качестве инструментов организации и развития экономики. Это, без сомнения, очень привлекало создателей Credit Mobilier, которые предпочитали относиться к своему предприятию как к “банку высшей воли”, а к самим себе – как к “миссионерам”, а не к банкирам. То, что подчеркивание Сен-Симоном роли банков в будущем экономическом развитии представляет собой удивительное и абсолютно “не утопическое” проникновение в проблематику этого развития, так же верно, как то, что идеи Сен-Симона самым решающим образом повлияли на ход экономической жизни как во Франции, так и за ее пределами. Но остается неразрешенным вопрос: почему капиталистическая по своей сути идея была облачена в социалистические одежды? И почему именно эту социалистическую форму с такой готовностью восприняли величайшие капиталистические предприниматели, которые когда-либо существовали во Франции?

По-видимому, ответ вновь должен быть сформулирован в терминах основных условий отсталости. Сен-Симон, друг Ж.-Б. Сея,^[9]никогда не был противником политики laissez-faire. Шевалье (Chevalier),^[10]соавтор франко-английского договора о торговле 1860 года, возвестившего наступление длительного периода свободной торговли в Европе, был страстным сен-симонистом. И тем не менее, в условиях Франции идеология laissez-faire была неподходящим “духовным” инструментом программы индустриализации.

Чтобы преодолеть преграды стагнации в отсталой стране, чтобы разжечь воображение людей и направить их энергию на дело экономического развития, необходимо более сильное средство, нежели обещание улучшить распределение ресурсов или понизить цены на хлеб. В таких условиях даже бизнесмен, даже классический смелый и изобретательный предприниматель нуждается в более мощном стимуле, чем просто перспектива большой прибыли. Для того, чтобы сдвинуть горы рутины и предубеждения, необходима вера – вера, по словам Сен-Симона, в то, что золотой век человечества не остался в прошлом, а ожидает людей в будущем. Не случайно свои последние годы Сен-Симон посвятил созданию новой веры, Нового Христианства. Из-за этого “предательства настоящей науки” с Сен-Симоном разорвал отношения Огюст Конт.^[11] То, что удовлетворяло Англию, не устраивало Францию.

Незадолго до своей смерти Сен-Симон убедил Руже де Лиля (Rouget de Lisle), немолодого уже автора “Марсельезы”, сочинить новый гимн – “Индустриальную Марсельезу”. Руже де Лиль согласился. Человек, который некогда призывал “enfants de la patrie” вести безжалостную войну против тиранов и их наемников, обращался в новом гимне к “enfants de l’industrie” – “настоящим аристократам” – которые обеспечат “счастье для всех”, распространяя промышленное мастерство и подчиняя весь мир мирным “законам промышленности”.

О Рикардо^[12] неизвестно, чтобы он пытался вдохновить кого-то заменить “Боже, храни короля” на “Боже, храни промышленность”. Никто не будет умалять силы и страсти ораторского искусства Джона Брайта,^[13] но в развитой стране рациональные аргументы в пользу индустриализации не нуждались в дополнительной квазирелигиозной подпитке. Бокль^[14] не так уж ошибался, когда в известном пассаже своей Истории представил принятие общественным мнением Англии идеи свободной торговли как результат неопровержимой логики убеждения. Большие и неожиданные усилия по индустриализации в отсталой стране требуют “нового курса” в эмоциональной сфере. Те, кто воплощает в жизнь великие преобразования, как и те, на кого ложится бремя этих преобразований, должны чувствовать, по словам Мэтью Арнольда,^[15] что

… Clearing a stage
Scattering the past about
Comes the new age.

(… Освобождая сцену
Разгоняя прошлое
Приходит новая эпоха.)

Так что, в конечном счете, капиталистическая индустриализация под покровительством социалистической идеологии может быть и не столь удивительным явлением, как это представляется на первый взгляд.

Аналогичным образом, теории индустриализации Фридриха Листа^[16] можно в значительной степени воспринимать как попытку человека, чьи личные связи с сен-симонистами были чрезвычайно сильны, перевести вдохновляющие лозунги сен-симонизма на язык, который будет воспринят в немецкой среде. В прошлом Германии недоставало политической революции и ранней национальной унификации, поэтому наиболее подходящей идеологией индустриализации там стали националистические чувства.

В свете вышесказанного не должен вызывать удивления тот факт, что в российской индустриализации 1890-х ортодоксальный марксизм выполнял очень схожую функцию. Ничто не могло лучше примирить российскую интеллигенцию с наступлением капитализма и разрушением старой веры в общину и артель, чем система идей, которая представляла капиталистическую индустриализацию в стране результатом железного закона исторического развития. Это позволяет понять, почему идеи марксизма имели в России такую власть, втягивая в свою орбиту людей типа Струве и, в определенной степени, даже Милюкова, чье мировоззрение было совершенно чуждо марксистскому социализму. Еще раз повторим, что в условиях российской “абсолютной отсталости” для смазки интеллектуальных и эмоциональных колес индустриализации требовалась намного более мощная идеология, чем во Франции или Германии. Институциональная градация отсталости находит параллели в суждении людей об отсталости и о путях ее преодоления.

Заключение

История индустриализации Европы в девятнадцатом веке предлагает нам несколько точек зрения, которые могут быть полезны для осознания проблем настоящего времени.

1. Если взрывной характер индустриализации в прошлом веке на европейском континенте воспринимать как результат специфической доиндустриальной ситуации в отсталых странах и если иметь в виду, что необходимость быстрой индустриализации заложена в самой этой ситуации, станет понятно часто выражаемое правительствами данных стран желание развивать индустриализацию. В таком случае лозунги вроде “Factories quick!” (“Фабрики – быстро”), которые играли такую большую роль в дискуссиях по соответствующим частям хартии Международной торговой организации, могут показаться не такими уж бессмысленными.

2. Схожим образом, тенденция отсталых стран концентрировать усилия на освоении самых современных и дорогих технологий, особое внимание к крупномасштабным производствам и интерес к развитию производства инвестиционных товаров не должны обязательно рассматриваться лишь как следствия погони за престижем и проявление экономической мании величия.

3. Тот факт, что в каждом конкретном случае индустриализации имитация эволюции развитых стран сочетается с различными элементами местного происхождения, затрудняет для развитых стран правильную оценку политики индустриализации, проводимой их менее успешными собратьями. Развитым странам не всегда просто принять имитацию, тем более им сложно согласиться с наличием местных элементов. Это особенно верно в отношении институциональных инструментов, используемых для осуществления промышленного развития, а в еще большей степени – в отношении идеологии, которая его сопровождает. Урок, который необходимо извлечь из нашего исторического обзора, состоит в понимании того значения, которое имеют местные элементы в процессе индустриализации отсталых стран.
Разрушая то, что Бертран Рассел однажды назвал “догматизмом неизведанного”, экскурс в XIX век помогает формированию более широкого и просвещенного взгляда на интересующие нас проблемы и смене абсолютных представлений о том, что есть “правильно” и что “неправильно”, на более гибкий и релятивистский подход.

Безусловно, мы не утверждаем, что современная политика по отношению к отсталым регионам должна вырабатываться на основе обобщенного опыта прошлого (XIX – прим. перевод.) столетия, без учета, в каждом конкретном случае, наличия и объемов природных ресурсов, климатических недостатков, размеров институциональных препятствий на пути индустриализации, характера внешней торговли и других соответствующих факторов. Но намного более важным является тот факт, что, несмотря на всю полезность “уроков” девятнадцатого века, они не могут использоваться должным образом без учета климата нынешнего (ХХ – прим. перевод.) века, который обогатил изучаемую проблему многими новыми и важными аспектами.

Поскольку сегодня проблема индустриализации отсталых регионов в основном касается неевропейских стран, возникает вопрос о влиянии характерного для них доиндустриального культурного развития на их индустриализационный потенциал. Антропологические исследования этих культурных моделей чаще всего приходят к достаточно пессимистическим заключениям. Но, вероятно, такие заключения неправомерно лишены динамической перспективы. В любом случае, они не имеют дела с индивидуальными факторами, рассмотренными с точки зрения их специфической переменчивости. В то же время российский опыт показывает, насколько быстро в конце XIX века новые взгляды вытесняли образ жизни, для которого было характерно сильное сопротивление индустриальным ценностям и склонность воспринимать любую несельскохозяйственную деятельность как противоестественную и греховную. В частности, быстрое появление в России собственных предпринимателей из крепостных должно остановить тех, кто активно подчеркивает отсутствие предпринимательских качеств у представителей отсталых цивилизаций. И тем не менее, здесь существуют другие проблемы.

Задержка индустриального развития в некоторых экстенсивных отсталых регионах создала, наряду с беспрецедентными возможностями для технологического прогресса, огромные препятствия для индустриализации. Промышленный прогресс является сложным и дорогостоящим процессом; медицинский прогресс дешевле, и его проще осуществить. Поскольку медицинский прогресс оставил промышленный далеко позади и это привело к колоссальному перенаселению, промышленная революция может быть побеждена мальтузианской контрреволюцией.

Факт, связанный с предыдущим, но намного более значительный по своим последствиям, заключается в том, что значительная задержка индустриализации обеспечивает дополнительное время для того, чтобы социальное напряжение возникло и приняло угрожающие размеры. В качестве мягкого примера можно привести Мексику, где существующие банки не желали участвовать в промышленной деятельности, спонсируемой правительством, радикальная ориентация которого вызывала у них недоверие. Но пример, который затмевает все остальные по масштабам и значительности, это, безусловно, Советская Россия.

Если все, что было сказано на предыдущих страницах, имеет основания, индустриализация в Советской России несомненно содержит все основные элементы, которые были присущи процессу индустриализации отсталых стран в XIX веке. Упор на тяжелую промышленность и крупномасштабное производство, безусловно, не является характерной особенностью Советской России. Но правдой является то, что в Советской России эти общие черты процесса индустриализации были преувеличены и искажены вне всяких пропорций.

Эта проблема является политической настолько же, насколько и экономической. Советское правительство по праву может считаться продуктом экономической отсталости страны. Если бы крепостное право было отменено при Екатерине Великой или во время восстания декабристов в 1825 г., то недовольство крестьянства, движущая сила и залог успеха русской революции, никогда бы не приняло столь ужасающих пропорций, в то время как экономическое развитие страны было бы намного более последовательным. Если существует “обоснованное историческое допущение”, оно должно звучать так: запоздавшая индустриальная революция вызвала политическую революцию, в ходе которой власть перешла в руки диктаторского правительства, к которому, в конце концов, большинство населения стало относиться негативно. Для такого правительства захватить власть во время острейшего кризиса – одно дело, и совсем другое – удерживать ее в течение длительного времени. Сколь бы ни была сильна армия и вездесуща полиция, которые могут иметься у такого правительства, наивно было бы полагать, что этих инструментов физического подавления достаточно. Такое правительство может удержаться у власти, только если сможет убедить людей в том, что оно выполняет важную общественную функцию, которая без него осуществляться не будет.

Индустриализация стала такой функцией советского правительства. Все базовые элементы общей ситуации в стране подталкивали у этому. Вернувшись к модели экономического развития, которая должна была остаться далеко в прошлом, заменив крепостное право коллективизацией и увеличивая размер инвестиций до максимальной точки в пределах физических возможностей населения, советское правительство осуществило то, чего не сделало бы ни одно другое правительство, полагающееся на согласие тех, кем оно управляет. Неоспоримо, что после периода жестокой борьбы эта политика привела к постоянным, существующим на ежедневной основе трениям между правительством и населением. Но, как бы парадоксально это ни прозвучало, такая политика в то же время гарантировала некое широкое согласие населения. Власть диктаторского правительства не будет вызывать недовольства, если все силы населения заняты в процессе индустриализации и если эта индустриализация оправдана обещанием счастья и изобилия для будущих поколений и – что еще более важно – угрозой военной агрессии из-за рубежа. А как показывает практика холодной войны, доказательство военной угрозы производить очень легко. Экономическая отсталость, быстрая индустриализация, безжалостное применение диктаторской власти и опасность войны в Советской России переплелись неразрывно.

Здесь не место развивать эту тему дальше. Нас интересует не Советская Россия как таковая, а проблема отношения к индустриализации в отсталых странах. Если советский опыт и учит нас чему-нибудь, то это, в первую очередь – демонстрация ad oculos той огромной опасности, которую несет в наши дни сохранение ситуации экономической отсталости. Индустриальный прогресс нельзя представлять как четырехполосную скоростную магистраль. Дорога может привести от отсталости к диктатуре и от диктатуры к войне. В условиях “биполярного мира” эта зловещая последовательность трансформируется и возрастает за счет намеренного воспроизведения советской политики другими отсталыми странами, которые добровольно либо вынужденно инкорпорируются в советскую орбиту.

Таким образом, можно сделать вывод, учитывая исторический опыт как XIX, так и XX веков. Величайший урок ХХ века заключается в том, что проблемы отсталых наций касаются не только их. Они в такой же мере являются и проблемами развитых стран. Не только Россия, но и весь мир расплачивается за то, что российские крестьяне не были вовремя освобождены от крепостной зависимости, а политика индустриализации не началась в более ранний период. Развитые страны не могут себе позволить игнорировать экономическую отсталость. Но опыт XIX века учит, что политика по отношению к отсталым странам не будет успешной, если игнорировать основные характерные черты экономической отсталости. Только откровенно признав их существование и силу, только попытавшись полностью развить, а не задушить то, что Кейнес (Keynes) однажды назвал “вероятностью явлений” (possibilities of things), можно использовать опыт XIX века для того, чтобы отвести угрозы, выдвигаемые XX-м.