Переломные эпохи особенно богаты источниками, поскольку люди в такие времена наиболее активны: со времен Французской революции осталось куда больше дневников и писем, чем за предшествующее десятилетие. Одна из таких эпох русской истории, когда все общество разом вдруг пришло в волнение, сподвигла князя Дмитрия Александровича Оболенского начать свои записи, к которым он на протяжении долгого времени не мог приступить, не усматривая вокруг “замечательных событий” (С. 37). Крымская война, Великие реформы, а также Русско-турецкая война 1877 – 1878 гг. в совокупности образуют один из наиболее продуктивных в смысле создания источников периодов в русской истории и представлены широким кругом “эго-документов”, среди которых задают тон дневники П. А. Валуева и Д. А. Милютина.^[1]
По своему стремлению к глубоким рассуждениям записи князя Дмитрия Александровича Оболенского (1822 – 1881) ближе к стилю обоих министров, чем, например, к концентрирующемуся на передаче событийной канвы другому важному источнику той эпохи – дневнику А. В. Никитенко.^[2] Однако по сравнению с подробным дневником Милютина или с его еще более объемными и недавно заново переизданными воспоминаниями^[3] князь Оболенский уделяет исключительно мало внимания порядку проведения реформ, в которых сам он “более или менее участвовал” (С. 337). О деятельности редакционных комиссий он практически ничего не пишет, записи за 1861 г. уместились в публикации на семи страницах; между 1858 и 1861 гг., а также между 1861 и 1870 гг. не сделано ни одной записи, а в 1870 гг. автор привлекает все больше газетных вырезок, освещающих современные события, и полностью приводит имеющиеся в его распоряжении правительственные сообщения по делу Веры Засулич или речь председателя Московского славянского благотворительного общества. Среди этих известных документов встречаются и более редкие, например стихи приговоренной к каторжным работам террористки С. Бардиной (С. 459-460).
Это своеобразие источника не позволило издателям обозначить его как дневник, хотя текст по большей части следует в хронологическом порядке и организован по дням. В процессе создания записок автор несколько раз меняет их жанр: написанный в стиле мемуаров рассказ о причинах, побудивших к писанию (оставить для детей и для потомков “все, что замечательного мною видится и слышится, и прилагать в виде прибавлений разные документы” (С. 37)), завершает краткий очерк детства. Следующий блок представляет дневник, который автор всячески стремится вести регулярно: “Отсутствие замечательных событий поощряет мою лень писать, поэтому, откладывая со дня на день, совершенно запускаю свой дневник, и, таким образом, он теряет свое значение. Буду стараться писать ежедневно, только таким образом можно сохранить в памяти мелочные факты и разговоры, которые будут иметь со временем значение. Сегодня ничего сказать не могу, ибо никого не видал и ничего не слыхал” (С. 116). Отчаявшись вести регулярные записи, автор снова возвращается к мемуарному формату, описывая главные события за полгода под одной датой, а с 1870 г. снова возвращается к принципу более-менее регулярного дневника.
Издатель и автор вводной статьи В. Г. Чернуха определила характер и функцию записок следующим образом: “Перед нами – дневник человека 50 – 70-х годов, занимавшего видное место в системе российской чиновной иерархии... дневник, очевидно, был своеобразной отдушиной: ему он мог поверять свои тревоги и несогласия...” (С. 32). Доверяя бумаге свои несогласия с правительственным курсом (то, о чем “в обществе говорить нельзя” (С. 229)), автор, как кажется, все-таки рассчитывал на публикацию: в 1860 г. он просмотрел свои записи и дополнил их (С. 179), старательно концентрировался только на “важном”, избегая повседневных подробностей и семейных историй.
Впрочем, как политическая хроника записки Д. А. Оболенского малоинформативны: в отношении описания крупных событий того времени они уступают уже известным публикациям на этот счет. Князь Оболенский хотя и вращался в высших бюрократических кругах, но либо был не слишком информирован, поскольку судил о многом по слухам, либо не считал нужным проявлять свою информированность в дневнике. Кроме того, он не вел регулярных записей, как, например, великий князь Константин Николаевич.^[4] В качестве хроники политической и общественной жизни 60 – 70-х годов XIX века публикация хранящегося в отделе рукописей Российской государственной библиотеки обширного дневника А. А. Киреева была бы куда более значительным событием.
Вполне возможно, что дневник и был для князя Оболенского во многом “отдушиной”, возможностью вылить на бумагу свое разочарование по поводу неосуществленных надежд на пост министра или свое неудовольствие политикой правительства. Вместе с тем, такие понятные для каждого, кто когда-либо вел дневник, чувства – ненадежный фундамент для исторического анализа. Как показывает опыт изучения истории повседневности, исторические актеры никогда не бывают просто жертвами обстоятельств: они не только реагируют на обстоятельства, но и действуют; они не только подчиняются, но преследуют и собственные цели.
Возможно, князь Оболенский преследовал некую специфическую цель: “дневник” мог служить ему оправданием перед потомками за участие в “недобрых делах”, к которым он относил, например, военную реформу (С. 337). Князь подробно останавливается на моментах своего несогласия с принятыми в Государственном совете проектами и приводит в записках полные тексты документов, подтверждающие, что он сделал все, что было в его силах, чтобы противостоять ошибочному решению вопроса. В случае с военной реформой это его письмо великому князю Константину Николаевичу (С. 342-343), в случае споров с министром просвещения Д. А. Толстым – представленное им в Государственный совет мнение, которое император запретил сообщать кому бы то ни было еще (С. 365-370). Комплексное исследование всего письменного наследия (Оболенский издал сочинения своих предков – отца и деда, а также подготовил к изданию воспоминания о великой княгине Елене Павловне)^[5] позволит, возможно, глубже судить о функции этих записок. Поскольку подлинный текст их не сохранился и публикация выполнена по копии, переданной правнуком князя в Российский государственный исторический архив, то, возможно, историю обработки записок может прояснить сравнительный анализ машинописных копий (в том случае, если они не идентичны), которыми, по словам издателей, обладают многие потомки Оболенского, а также некоторые российские архивы (С. 8-9, 33).
Обращение к читателю правнука князя Оболенского А. П. Гагарина, помещенное на первых листах издания, фотографии ныне здравствующих потомков князя, доминирующие в иллюстративном материале книги, а также цитаты из П. Я. Чаадаева и С. Е. Трубецкого о “связанной нити родства” и “разрыве между поколениями” на форзаце создают у читателя впечатление, что издатели сознательно сделали особый акцент на семейном характере этой публикации. Издание снабжено достаточно подробной биографической статьей, в которой изложены основные вехи жизни и служебные достижения князя. Следуя отечественной традиции недоверчивого отношения к сведениям документов личного характера, В.Г.Чернуха тщательно проверила биографические данные, выявила ошибки в тексте, иногда даже мнимые. Например, князь Оболенский пишет, что поступил в училище правоведения в 1835 г. и был в числе его самых первых учеников (С. 258). Во вступительной статье эти данные подвергаются сомнению на том основании, что имени Оболенского нет в списках, о происхождении которых в статье не упомянуто (С. 18). Поступление в училище при его открытии было важным событием в жизни первых воспитанников, поскольку обставлялось большой торжественностью; было бы странно предполагать, что в этом князь мог ошибаться. Кроме того, в личном деле князя Оболенского из канцелярии училища правоведения он значится в числе учеников первого набора.^[6] Текст опубликованного источника снабжен подробным научным комментарием, который говорит о большой работе, проделанной издателями. Как это часто бывает с комментарием, местами он чересчур подробен, а местами слишком лапидарен,^[7] но это, конечно, ни в коем случае не умаляет ценности публикации. Без сомнения, текст записок вносит значительный вклад в вопрос изучения личности Д. А. Оболенского и его мировоззрения.
Дмитрий Александрович происходил из небогатой ветви знаменитого рода: отец оставил ему после смерти именье в 420 душ с 20 тысячами рублей казенного долга и обязательством выплатить наследство многочисленным братьям и сестрам (С. 71). Он сделал хорошую чиновничью карьеру – дослужился до действительного тайного советника, состоял директором разных департаментов и товарищем министра государственных имуществ, а также членом Государственного совета. Князь рано остался без матери и воспитывался по чужим домам и казенным учебным заведениям: он принадлежал к тем дворянам, которые должны были оставаться на службе, чтобы поддерживать соответствующий его происхождению уровень жизни и содержать семью. Поэтому частый для дворянина того времени вопрос – служить или не служить – был для него не актуален.
В качестве одной из сквозных центральных проблем в записках выступает равнодушие чиновников к общему делу. Лучшими из лучших считаются чиновники, достигшие совершенства в так называемой науке “филфиологии”: “Все их внимание обращено только как бы так обставить (это – техническое выражение) дела, чтобы они сошли гладко, будет ли от этого какая пользу делу или нет – их совсем не интересует” (С. 50). “Равнодушие к общественному делу”, “распущенность, вялость и бездарность” – для него главная причина всего зла в государстве, “летаргическое состояние – хуже войны” (С. 92, 401). Корень этой проблемы, по его мнению, кроется в “застое” 30-тилетнего царствования Николая I, когда “всемерно старались подавить и уничтожить всякую разумную деятельность как в массе, так и отдельно в каждом”, потому нужен по-настоящему гениальный человек, чтобы изменить эту систему (С. 76). “Но такого человека не видать на нашем горизонте, да и почва, на которой мог бы вырасти не только гений, но и просто талантливый человек, забита щебнем в продолжение 30-тилетней утрамбовки” (С. 91). “Всякое начальство имеет какое-нибудь поставленное над ним главное начальство, которого общее направление и есть причина всех зол. С лишком 30 лет оно последовательно губило дух, мысль, сознание, чувство – и вот его плоды”. Поэтому Россия гибнет не от взяточничества чиновников, как принято думать, “а от точного исполнения ими служебных обязанностей” (С. 199).
Тема гибели России под бременем равнодушного чиновничества и бездарной политики высоких правителей – лейтмотив дневника Оболенского. В этом русском несчастье он горячо обвиняет внешнего врага – Западную Европу. Разлагающее влияние “той дряни, которая каждый день читается в иностранных журналах”, занимает головы высших чиновников, в особенности в министерстве иностранных дел: “господа эти образовали себя частью из иностранных книг, частью из разговоров, слышанных ими в модных гостинных; какое-то отвлеченное понятие о России; в общих чертах Россия представляется им чем-то безобразным, грубым и невежественным...” (С. 56, 95). Вследствие этого вся русская внешняя политика ориентирована только на то, чтобы “понравиться врагам нашим” (С. 93). Неудачи Крымской войны и последовавшего Парижского мира вызвали в Оболенском крайне негативную оценку Западной Европы вообще, что оформилось ко времени Русско-турецкой войны в противостояние “славянства с православием” и “немецкого лагеря” (С. 229).
Главным внутренним гнездом немецкой политики в России для Оболенского является придворное общество, где “по милости императрицы (Александры Федоровны. – В.Д.), всегда отличали пруссаков, а в последнее время образовалось целое гнездо пруссаков, бывших в милости фрейлины Раух...” и “заклятого врага России” доктора Мандта, доверенного лица императора Александра II (С. 97). Другой внутренний враг – Остзейские провинции, против расширения привилегий которых Оболенский активно боролся в Государственном совете в 1871 году. Требования особых привилегий остзейскими дворянами он считал необоснованными, а сам вопрос – искусственным. “Нет, видно, судьбе угодно, чтобы Александр II создал бы во вред России балтийский вопрос так же бессознательно, как Александр I создал вопрос польский. Мы, современники, без особого внимания следящие за ходом совершающихся событий, не можем не видеть ясно и даже почти осязательно, как всегда искусно и однообразно подготовляет наше Провидение материал для будущих бедствий” (С. 285-286). Германофобия князя Оболенского выражается на страницах дневника не только в политических вопросах, но и в отношении к конкретным немцам: к своему начальнику – немцу, “уже по природе своей мелочному” (С. 139), или к придворным “немцам и немкам” (С. 77). При этом не каждый конкретный немец оказывается участником этого вражеского заговора против России, и Оболенский даже не имел ничего против того, чтобы выдать свою любимую дочь Варвару замуж за немца Корфа.
В рамках отмеченного негативного отношения к влиянию Западной Европы на русскую политическую и общественную жизнь князь Оболенский отдает дань концепции противостояния Москвы и Петербурга как исконного русского начала в первом случае и чуждого – во втором. Поэтому по отношению к волнующим его унижениям русской политики он нашел более единомышленников в Москве, среди друзей своего школьного товарища Ивана Аксакова, чем в своем петербургском окружении (С. 68-69). Петербург представлялся ему “департаментом, а жители его – чиновниками” (С. 60). Живущие в столице, в том числе и царственные особы, не знают России, и потому государь имеет превратное мнение о своем народе и легко поддается разным страхам.
“Запугивания государя” – главная тема в оценке Оболенским результатов реформ и правительственной политики 70-х годов XIX века. Молодежные кружки, любые беспорядки в учебных заведениях, по мнению князя, подавались Александру II в преувеличенном виде, чтобы поддерживать в нем страх, завладевший им после каракозовского покушения. “Рядом с официальным правительством установилось теперь правительство тайное, сведения и действия которого даже неизвестны министрам – что тут делать. Я совершенно беззащитен против нападков, мне неизвестных, и перед человеком (царем. – В.Д.), который во все уже утратил веру, кроме доносов и перлюстрированных писем. Никаким делом его, видимо, заинтересовать нельзя более – так ему, видимо, надоело, так он устал и так ему сделались противны все им же совершенные великие реформы” (С. 301). “Бесполезностью донкихотства” и стремления убедить в чем-то человека, который только и интересуется, что перлюстрацией чужих писем, объясняет князь Оболенский неудачу своего назначения министром государственных имуществ и вынужденный уход с политической арены “в инвалиды”, в Государственный совет (С. 303). Император, совершивший реформы “без ясного сознания их важности и всех неминуемых последствий”, стал подозрителен и равнодушен к ним после покушения. Его подозрительность распространилась и на тех, кто проводил реформы, среди которых был и сам князь Оболенский (С. 215, 257).
Доминирующему в тексте апокалипсическому настроению отвечает и оценка крупных государственных лиц, которую автор, по его собственному заверению, вводит в свой текст для того, “чтобы показать, какими путями власть в форме самодержавной сама подкапывает свое основание и быстро стремится в пропасть” (С. 453). Более всего внимания Оболенский уделяет личности великого князя Константина Николаевича, с которым был связан по службе в морском министерстве. При всем уважении к талантам и деятельности Константина Николаевича Оболенский упрекает его в том, что вследствие своего великокняжеского воспитания он не всегда осознает важнейшие для России задачи, а “замечательным способностям и хорошим началам” великого князя не позволяют развиться в полной мере окружающие его обстоятельства (С. 165).
В своих записках Дмитрий Александрович позиционирует себя как представителя “нового поколения” чиновников, которое возмущается “неправдами в судах” и “употребляет все свои силы на служебном поприще” для блага отечества (С. 118-119). Он принадлежал к выпускникам Императорского училища правоведения, задуманного как “рассадник” чиновников нового типа, людей с “правовым сознанием”.^[8] Эта позиция хорошо прослеживается в его записках. Вспоминая свои мечты и мечты своих товарищей в училище, собиравшихся употребить все свои силы на служилом поприще, князь Оболенский писал, что “мы, хотя уже и на школьной скамье были приготовлены встретить в жизни и на службе неправду во всех ее проявлениях, не менее того, (…) были возмущены состоянием правительства и общества в то время” (С. 290). Взгляд на этот источник как на попытку остаться при убеждениях молодости даже тогда, когда в реальности приходилось действовать против них, может быть еще одним вариантом интерпретации дневника.