“Прежде всего, в книге нет и следа исторической критики. Автор пользуется свидетельствами, как будто они все равного достоинства. Нет даже попытки определить угол зрения источников, выделить элементы пристрастия или искажения, различить между сведениями из первых рук и из поздних переработок. Вследствие этого единственным мерилом для выбора свидетельства и подбора данных является собственное пристрастие автора: работа получает совершенно современный и тенденциозный характер. <…> Автор не обладает достаточными сведениями по истории, чтобы выставлять такие обобщения, и дерзкая уверенность, с которой он излагает свои взгляды, не может вознаградить за отсутствие этих проверенных сведений”.^[1] Эти слова П. Г. Виноградова из отзыва на диссертацию А. Н. Гилярова вполне могли бы стать эпиграфом к рецензии на книгу А. В. Малинова, который сам постоянно прибегает к этой вновь модной форме представления с эпиграфами результатов своего “исследования”. Внимание к форме публикации вполне оправданно, поскольку именно она должна убедить читателя, что тот имеет дело с “научным изданием”, как заявлено на его последней странице. В полном соответствии с формой на первой странице книги приведены имена: научного редактора – доктора философских наук, профессора В. В. Козловского (Санкт-Петербургский государственный университет), двух рецензентов – доктора философских наук, профессора А. И. Бродского (Санкт-Петербургский государственный университет) и доктора исторических наук, профессора С. Н. Погодина (Санкт-Петербургский государственный политехнический университет), а также указание на финансовую поддержку “исследования” со стороны РГНФ. Последнее обстоятельство указывает на надежные критерии, с которыми можно подходить к оценке содержания книги.
При отборе проектов важнейшим критерием (среди многих иных, сформулированных в пространных методических рекомендациях РГНФ для потенциальных конкурсантов) является четкая постановка проблемы и определение целей и задач исследования. В кратком шестистраничном введении к книге А. В. Малинова о проблеме не говорится, а цель обозначена весьма лаконично: “В предлагаемой работе предпринимается попытка реконструкции методологической концепции Виноградова” (C. 8). Сформулированная ранее задача – “собрать те немногочисленные высказывания, отступления и размышления, в которых он касался (sic! – А. А.) философско-исторических и теоретико-методологических вопросов” (C. 5) – сразу же порождает подозрение, что читателю предлагается образчик беспроблемной историографии, язвительно названной когда-то Р. Дж. Коллингвудом историографией “ножниц и клея”.
Другим обязательным требованием РГНФ к проектам является оценка степени изученности темы. Увы, и здесь автор рецензируемой книги не может похвастаться широтой охвата и глубиной знаний исследовательской литературы. Он не только не знаком с иностранной литературой,^[2] но не подозревает о многих работах отечественных исследователей, писавших о Виноградове.^[3] Однако, чтобы соответствовать требованию новизны, Малинов ссылается на мнение более чем полувековой давности о том, что “до сих пор в советской литературе не появилось ни одного специального исследования, посвященного Виноградову” (С. 6), и заявляет, что с тех пор мало что изменилось. Ошибочность этого утверждения не меняет сужение его автором до утверждения, что “Виноградов до сих пор лишен… исследования” его философско-исторических и теоретико-методологических взглядов. Правда, от внимания Малинова вместе со многими другими работами ускользнула монография Л. С. Моисеенковой о “патриархе российской медиевистики”, в которой вторая глава содержит анализ “исторического мировоззрения и исследовательских принципов” историка,^[4] т. е. тех самых теоретико-методологических взглядов. Впрочем, её книга относится, по-видимому, к “региональным изданиям”, которые так трудно найти исследователю, живущему в северной столице.^[5]
Незнание литературы приводит к странному определению общего подхода к материалу. “Известное постоянство научных пристрастий Виноградова дает возможность представить его методологическую концепцию в синхронистическом единстве, без существенных поправок на более чем сорокалетнюю историю бытования”, – ничтоже сумняшеся заявляет автор. Как будто за эти годы не произошло никаких изменений в гуманитарном познании, не говоря уже о социальных потрясениях в России и мире, пришедшихся на последнюю четверть XIX – первую четверть ХХ вв. и повлиявших на трансформацию мировоззрения историка, неоднократно отмечавшуюся в литературе.
Наконец, еще одним важным требованием рекомендаций РГНФ является репрезентативная и достоверная источниковая база исследования. И здесь вновь приходится констатировать, что работа не соответствует ему. Мне не приходилось ни разу видеть подпись Малинова на листах использования дел, хранящихся в московских архивах, где сосредоточен основной массив документов о Виноградове (я уже не говорю о зарубежных архивохранилищах^[6]). Счастливая, но случайная находка виноградовских писем в РО РГАЛИ не может помочь Малинову, так как незнание исторического контекста делает его оценки произвольными. Так, например, характеризуя начало эмиграции Виноградова после отставки из Московского университета, автор основные оппозиционные публикации историка связывает с “Вестником Европы”, поскольку не знает о его сотрудничестве с “Освобождением”. Хотя кто скрывался за незатейливым криптонимом “абв”, которым подписывал статьи историк, давно установлено,^[7] а его письма к П. Б. Струве опубликованы.^[8]
Плохое знание не только архивных, но и опубликованных источников не может скрыть обширная библиография работ Виноградова, помещенная автором в конце книги. В ней насчитывается более 30 фактических ошибок, не считая опечаток. При внимательном рассмотрении ошибок становится ясной их причина. Автор взял за основу библиографию, составленную на английском языке Г. Фишером, и дополнил ее данными из каталогов РНБ и БАН. Все бы ничего, но вот только Фишер составлял библиографию по оттискам работ самого Виноградова, которые хранятся сейчас в Библиотеке Гарвардской школы права. Оттиски эти зачастую заново пронумерованы или имеют неполные выходные данные, что определило значительное число неточностей в библиографии. Но искреннее удивление наивностью автора вызывает обратный перевод им на русский язык названий некоторых работ Виноградова, опубликованных в России по-русски и помещенных в библиографии Фишера в переводе на английский язык. Так, “Московский еженедельник” превращается у Малинова в “Московские ведомости”, а, скажем, статья “Возможно ли было образование либерального министерства” названа “Возможно ли формирование либерального правительства” и т. д. Самое поразительное в этой ситуации то, что все эти публикации легко найти в газетном и журнальном залах РНБ, чего “исследователь” не потрудился сделать.^[9] Зато он смело ссылается на заграничные издания, которые я не встречал в российских библиотеках. Неудивительно, что при этом норвежская газета “Tidens Tegn” в библиографии Малинова “публикует” интервью Виноградова по-английски (замечу в скобках, что название интервью в оригинале: “‘Den Russiske republik’: Hvordan vil forholdene i Rusland ulvikle sig?”), а политический журнал “Quarterly Review” превращается в юридический “Law Quarterly Review”. Как-то подозрительно на этом фоне выглядит отсутствие в библиографии указания не только страниц, на которых опубликованы статьи, но зачастую томов и номеров иностранных периодических изданий. Не знаю, слышал ли Малинов о таком требовании при составлении библиографии, как проверка включаемых в нее публикаций de visu?
Совершенно необоснованно при этом звучат его сетования на то, что многие издания труднодоступны. Насколько я знаю, грант РГНФ предполагает поддержку исследовательских командировок, так что можно было съездить хотя бы в Москву и почитать не имеющиеся под рукой редкие издания (только виноградовских лекций в РГБ, Исторической библиотеке и Библиотеке ИНИОН РАН в три раза больше, чем в библиотеках Петербурга). Тогда, быть может, не было бы в книге безапелляционных заявлений, что Виноградов при анализе истории Французской революции ограничивался только изучением А. де Токвиля (С. 188),^[10] что историко-сравнительный метод был для него “новым” увлечением в Англии в 1883 г. (С. 84),^[11] что из Ильчестерского курса о славянофилах он “решился опубликовать в виде статьи лишь одну лекцию” (С. 169).^[12]
Подобных ошибок в работе достаточно много, но при весьма скромных ссылках на сделанное предшественниками они маркируют собственные “открытия” автора. Так, первая глава открывается уточнением даты рождения будущего историка – 18 (31) октября 1854 г. (С. 11). Но, во-первых, разница между так называемыми “новым” и “старым” стилями была в XIX в. лишь 12 дней. Во-вторых, если бы “исследователь” знал, что с 1870 г. правилами Московского университета от поступающих требовались не только заявление и аттестат, но и копия метрического свидетельства, то, может быть, он попытался бы найти её в архиве. Тем более что их там две, и в обеих записано, что “Ноября осьмнадцатого родился Павел, крещен Декабря 5”.^[13] Знакомство с архивными материалами позволило бы избежать необоснованных заявлений о том, что на диспуте Н. И. Кареева Виноградов выступал, еще не сдав магистерских экзаменов,^[14] или что до свадьбы историк жил в доме священника Словцова (С. 22) – ибо на многочисленных визитках историка этого времени значится “Лёвшинский пер., д. Ловцова”,^[15] или что Г. Фишер посещал виноградовские семинары в Оксфорде (С. 44) – ибо не пристало почти сорокалетнему профессору делать это,^[16] или что Виноградов был выбран в академики сверх штата, а затем утвержден в штате Академии наук на год раньше реального срока (С. 33) и т. д.
Эти фактические ошибки дополняются неверной интерпретацией источников, обусловленной их плохим знанием. Так, английские университеты становятся у Малинова “образцом системы высшего образования” для Виноградова (С. 27), чего не скажешь, прочтя все его работы по данному вопросу,^[17] а “идеалом политического устройства России” – сильная центральная власть (С. 189), с чем диссонируют пропаганда историком принципа децентрализации и поддержка местного самоуправления, активное участие в земском движении.
Эти просчеты никак не могут быть компенсированы досужими рассуждениями автора о “позе” или “образе серьезного человека”, которыми был якобы обеспокоен Виноградов, или о его следовании “артистическому духу ‘Серебряного века’”. Они приведены в связи с попыткой объяснить его отставку и отъезд за границу. Чтобы сделать это, нужно просто обратиться к архивным материалам, а не заявлять, что “те свидетельства, которые до нас дошли (курсив мой. – А. А.), раскрывают скорее настроения и мотивы, которыми руководствовался ученый, но не факты” (С. 28). Замечу, что Д. 508 (“Комиссия по проведению курсовых совещаний”) содержит около 150 листов и давно изучено,^[18] но не автором рецензируемого “исследования”. А беспочвенность утверждений о близости духу “Серебряного века” лучше всего видна при обращении к оценке Виноградовым сборника “Проблемы идеализма”, которой он поделился с В. И. Вернадским.^[19]
Таким образом, можно констатировать главный изъян книги, чтобы прекратить несколько затянувшееся и в чем-то нудное обозрение ошибок и неточностей. Он заключается в том, что незнание конкретного материала не позволяет автору правильно понять приводимые в виде “нарезки” из цитат тексты, а без такого понимания невозможно объяснение. И если в главе “Методологическая концепция” это в какой-то мере компенсируется повторением уже достигнутых результатов предшественников, то при чтении глав “Социально-историческая концепция” и “Историческое правоведение” так и не находишь ответа на вопросы о том, насколько адекватно первая позволяла объяснять происходившие в конце жизни историка катастрофические перемены на родине и было ли обращение ко второму результатом случайности или закономерным поиском ответов на вызовы современности.
Абсолютно беспомощным автор выглядит в главе “Русская проблема”, поскольку, не зная всех текстов и не обладая навыками конкретно-исторического исследования, он не может не только вписать этот материал в виноградовскую концепцию всеобщей истории, но и верно интерпретировать его. Последнее особенно важно, так как практически все статьи Виноградова по “русской проблеме” носили публицистический характер, были написаны, что называется, “на злобу дня” и не могут рассматриваться отвлеченно, а тем более из них не создашь коллаж с помощью “ножниц и клея”.