Русский Север до сих пор привлекал сравнительно незначительное внимание историков, несмотря на возросший в последние годы историографический интерес к заселению, экономическому развитию и российской политике на имперских окраинах.^[1] Правда, древняя новгородская колонизация региона была уже довольно давно и хорошо изучена.^[2] Однако более интенсивное заселение и хозяйственное освоение Севера, начавшееся с середины XIX – начала ХХ вв., оставалось уделом лишь региональной историографии. Также до сих пор была практически не исследована роль иностранцев в массовой колонизации Крайнего Севера Европейской части России.^[3] Рецензируемые здесь сборник статей о колонизации Мурмана под редакцией Алексея Юрченко и Йенса Петтера Нильсена (Jens Petter Nielsen) и монография Райнхарда Нахтигаля (Reinhard Nachtigal) о строительстве Мурманской железной дороги представляют историографический интерес по двум причинам. Во-первых, они обращают внимание на этот важный период в развитии Севера и переносят главный фокус на роль иностранцев в его освоении. Во-вторых, приведенный авторами материал дает плодотворную почву для общего анализа изменений имперской и советской политики по отношению к иностранным колонистам и их потомкам.
Сборник по истории колонизации Мурмана включает в себя статьи российских и норвежских авторов, и большая часть из них посвящена именно норвежской колонизации Мурманского побережья.^[4] Исключением является лишь статья Юкки Нююсёнен (Jukka Nyyssönen), анализирующая колониальные черты финской колонизации прибрежной территории Петсамо (по-русски Печенги), находившейся в составе Финляндии в 1920-1944 гг.^[5] Остальные же статьи детально исследуют норвежскую колонизацию Мурмана и охватывают весь период существования норвежских колоний на Кольском берегу, начиная с высочайше утвержденного в 1860 г. разрешения норвежцам селиться на полуострове и принимать российское подданство, до их массовой насильственной депортации из приграничной территории в 1940 г.
Сборник открывает информативная статья Йенса Петтера Нильсена, где дается широкий обзор возникновения норвежских колоний на Мурмане в контексте российской политики на Севере во второй половине XIX – начале ХХ вв. Автор пишет, что Мурманский берег привлек особое внимание российских властей лишь во второй половине XIX в. в связи с экономическим подъемом в соседней Норвегии, а также из-за общего пересмотра имперской политики после поражения в Крымской войне. Приводя информацию о множественных записках и предложениях по развитию края, появившихся в эти годы, Нильсен делит их авторов на “западников” и “славянофилов”. Первые предлагали, наподобие соседней Норвегии, основать на Мурмане рыболовецкий и торговый порт и развивать внешнюю торговлю. Вторые же, в частности Н. Я. Данилевский, исследовавший Мурманский берег в качестве рыбного инспектора, а впоследствии и С. Ю. Витте, указывали, что развитие Мурмана должно быть прежде всего связано с развитием внутрироссийского рынка, необходимой предпосылкой для чего является постройка внутренних линий коммуникаций, и прежде всего – железной дороги. Но из-за непомерной стоимости проекта до Первой мировой войны он так и не был осуществлен. Хотя Нильсену удалось наглядно показать различные подходы к модернизации региона, применение таких идейно-философских категорий, как “западники” и “славянофилы”, к более практическим экономическим спорам того времени представляется некоторой натяжкой.
Появление на Мурманском берегу норвежских колоний, как показывает Нильсен, напрямую было связано с попытками российских властей ускорить экономическое освоение края. Из-за нежелания русских поморов селиться на побережье в 1860 г. было принято решение разрешить жить там норвежским колонистам, которые должны были принести с собой более эффективные способы рыбного лова и служить примером для поморов. Однако, как показывает Нильсен, уже в 1870-е гг. усилилась критика норвежской колонизации Мурмана в связи с опасениями, что Россия в результате утратит контроль над Мурманским берегом. Впрочем, колонисты никогда не подвергались давлению со стороны центральных властей, и лишь начавшаяся Первая мировая война вызвала более жесткие шаги по укреплению российской власти в крае.
Намеченные в статье Нильсена общие контуры истории норвежской колонизации и российской политики получили более детальную разработку в ряде последующих статей сборника. Алексей Юрченко, основываясь на статистических публикациях, показал, что норвежские колонисты, так же как и выходцы из Финляндии и позднее из внутренних русских губерний, селились на Западном Мурмане, где природные условия позволяли сочетать рыболовство с привычным для них фермерским хозяйством в виде скотоводства и огородничества. Тем временем в неблагоприятных природных условиях Восточного Мурмана в дальнейшем преобладали рыболовецкие поселения русских поморов. Приведенный автором материал свидетельствует также, что норвежцы действительно послужили примером для русских колонистов, так как со временем “норвежская рыболовецкая культура” распространилась на все мурманское побережье.
В статьях Татьяны Шрадер, Руслана Давыдова и Руслана Пересадило детально исследована политика российских имперских властей в отношении норвежских поселений на Мурмане. Шрадер, изучив законодательство и официальную переписку о норвежской колонизации в 1860-1915 гг., указала, что властям пришлось внести некоторые изменения в прежнее законодательство об иностранных колонистах с учетом преимущественно несельскохозяйственного характера этих поселений (P. 70). Помимо этого, она отметила, что в 1870-е гг. усилилась критика норвежских колонистов, тяготевших больше к Норвегии, а не к России. Давыдов также указал, что в период с 1860 по 1876 гг. благожелательное отношение русских чиновников и общества к колонистам изменилось на негативное “из-за тенденции норвежцев к культурной изоляции на Мурмане и участия многих из них в продаже алкоголя русским рыбакам” (P. 28). Пересадило, рассмотревший период 1880-1910-х гг., достаточно неожиданно возложил вину за усиление антинорвежских настроений отчасти на самих норвежцев, поскольку они, как пишет автор, отличались сильным национализмом и жили замкнутыми общинами, не допуская вмешательства извне, а также были замешаны в шпионаже в годы Первой мировой войны (Pр. 91-92).
К сожалению, говоря об обвинениях в адрес норвежцев, авторы часто воспринимают их буквально, не связывая с общим политическим контекстом. Тем временем было бы интересно соотнести приведенный ими материал с более обширными изменениями в национальной политике российских властей или, например, с известными фактами о захлестнувшей Россию шпиономании в годы Первой мировой войны.^[6] Подобное сравнение сразу показало бы, что страхи в отношении норвежцев едва ли были напрямую связаны с поведением колонистов, поскольку не отличались от таковых в отношении, например, немцев или евреев,^[7] проживавших на приграничных российских территориях. В статьях также полезно было бы сократить некоторые содержащиеся в них цитаты и приложения (у Шрадер и Давыдова они составляют почти половину объема статей), многие из которых, как, например, перепечатки из собрания законов Российской империи или списки архангельских губернаторов, являются явно излишними. К сожалению, указанные статьи также плохо согласованы между собой. Хотя авторы во многом пересказывают один и тот же материал, они не объясняют встречающиеся разночтения и почти не принимают во внимание работы друг друга. В целом наличие в сборнике трех статей по одной тематике приводит к многочисленным повторам и неясностям, и, возможно, редакторам следовало бы ограничиться публикацией одной, более обширной статьи по этой проблеме.
Тему политики российских властей по отношению к норвежским поселенцам продолжает интересная статья Александра Порцеля, охватывающая период с 1920 по 1940 гг. и раскрывающая до сих пор малоизвестные детали депортации норвежцев с Мурмана. Порцель показывает, что в первые годы Советской власти политика по отношению к норвежцам не отличалась особой репрессивностью. Даже коллективизация рыболовецких хозяйств прошла довольно спокойно, а сопровождавшие ее репрессии были “классовыми, а не этническими по природе” и коснулись лишь наиболее зажиточных хозяйств (Р. 151). Автор пишет, что депортации норвежцев начались только в середине 1930-х гг. в связи с созданием на Мурмане Северного военно-морского флота и достигли пика в 1940 г., когда в преддверии войны советское руководство решило выселить иностранцев, чтобы “предотвратить появление пятой колонны на северных границах страны” (Р. 153). Тогда вследствие резолюции СНК в июле 1940 г. в течение недели на Алтай и в Карелию было выселено более 7 тыс. жителей, прежде всего финнов, но также и норвежцев, что положило конец истории норвежских колоний на Мурманском берегу. Порцель, к сожалению, пытается найти объяснения такой политики в отношении именно норвежцев вместо того, чтобы соотнести эти меры властей с общей политикой депортаций по национальному признаку, развернувшейся в предвоенные годы в Советском Союзе,^[8] которая едва ли имела под собой рациональное обоснование.
Удачным дополнением к статьям, представившим взгляд на колонизацию сверху, со стороны властей, служат работы Олы Сётер (Ola Sœther) и Мортена Йентофта (Morten Jentoft), которые анализируют жизнь самих норвежских колонистов на примере поселения на острове Кильдин и колонии Цып-Наволок. Сётер на основании документов из российских и норвежских архивов, а также интервью с потомками мурманских норвежцев воссоздает семейную хронику Эриксенов, которые в 1870-е гг. основали колонию на Кильдине и в короткое время стали одними из наиболее зажиточных колонистов побережья. Приведенный автором материал вносит поправки в картину, сложившуюся на основании официальных документов. Так, несмотря на растущую в 1880-е гг. обеспокоенность русских властей ориентацией Западного Мурмана на Норвегию, автор указывает, что “права и привилегии колонистов остались практически неизменны вплоть до Первой мировой войны” (Р. 119) и норвежское население Мурманского берега постепенно выросло до 500 человек (из 3 тыс. жителей края). Также данные Сётер опровергают обвинения в изоляции норвежских общин от русского окружения. Отношения между семьей Эриксенов и русскими жителями описываются как хорошие, и если сохранялась дистанция, то она имела скорее социальную, а не национальную природу – обеспеченные норвежцы предпочитали жениться не на бедных поморах, а на представителях русских средних слоев. Также автор пишет, что 1920-е гг. были далеко не благополучным временем для колонистов, и многие норвежцы после экспроприации их промыслового снаряжения предпочли забросить промыслы и перебраться в Мурманск, устроившись на крупные рыболовецкие суда или на судоверфи. Более всего в статье Сётер впечатляют драматические подробности депортаций норвежцев в начале 1940-х гг., сначала в Карелию, а затем дальше на восток. Автор описывает, как несколько сотен человек неделями ехали на переполненной, кишащей вшами барже, а по утрам на палубу выносили умерших за ночь детей. Из тех, кто пережил депортацию, многие погибли от голода в последующие годы.
Мортен Йентофт в своей статье^[9] описывает создание рыболовецкого колхоза “Полярная звезда” в Цып-Наволоке, самом крупном норвежском поселении на Мурмане, в котором проживало более ста колонистов. В отличие от Кильдина, здесь вплоть до конца 1920-х гг. норвежцы жили зажиточно. И даже после коллективизации в колхозе наблюдался достаток, и доход рыболовов был значительно выше среднего по Советскому Союзу. Йентофт особо отмечает, что внутри колхоза, на низовом уровне, сохранялась демократия, и норвежцы не боялись высказываться и обсуждать колхозные нужды. И лишь в политических дискуссиях они предпочитали не участвовать, и в партии ни один из них не состоял. Наряду с хозяйством Йентофт много внимания уделяет описанию повседневной жизни – танцам, кино, советским праздникам, которые постепенно вытесняли традиционные норвежские. Так же, как и Сётер, он пишет о депортациях норвежцев в 1940-1941 гг. и смерти многих из них от недоедания весной 1942 г. Несмотря на достаточно запутанное изложение, повторы и некоторые неясности, автор привел интересный материал о жителях норвежского поселения. Статьи Сётер и Йентофта посвящены жизни обычных колонистов и удачно дополняют статьи о политике.
В целом, рецензируемый сборник является, безусловно, важным этапом в изучении норвежской колонизации Русского Севера. Но, к сожалению, авторы рассматривают феномен северной колонизации в отрыве от общей темы освоения российских окраин, а также почти не связывают его с политикой центральных властей по отношению к проживавшим в стране иностранным колонистам. Как соотносилась колонизация Севера с одновременной колонизацией восточных территорий России, и в частности Сибири и Дальнего Востока? Какое место занимал Север в “имперском воображении” или имперских проектах того времени? Каково было сравнительное влияние центральных властей и региональных элит на решение вопроса о путях и масштабах колонизации? И, наконец, как соотносилась политика российской и советской власти по отношению к норвежским колонистам с общей политикой в отношении иностранных поселенцев? Статьи сборника не дают убедительного ответа на эти вопросы. В результате сборник, безусловно, будет интересен для специалистов по истории Севера и иностранной колонизации, но не послужит весомым вкладом в более широкие дискуссии о проблемах политики имперской и советской России.
Монография Райнхарда Нахтигаля о строительстве Мурманской железной дороги в годы Первой мировой войны^[10] разделяет многие достоинства и недостатки рецензируемого выше сборника. Большая часть книги Нахтигаля посвящена участию в строительстве дороги германских и австро-венгерских военнопленных. Тем самым она раскрывает еще одну малоизвестную страницу (принудительного) участия иностранцев в освоении Мурмана. Четыре центральные главы работы рассматривают прибытие военнопленных на Мурман начиная с 1915 г., попытки немецких властей добиться улучшения положения своих пленных в России, бегство пленных с Мурманстройки и, наконец, эвакуацию военнопленных с Мурмана в связи с завершением строительства в 1916-1918 гг. Кроме того, две специальные главы посвящены планам и началу постройки дороги и иностранному, прежде всего британскому, участию в ее строительстве, а также британской политике на Мурмане в период интервенции в 1918-1919 гг.
Важность выбранного Нахтигалем предмета и периода исследования трудно переоценить: Первая мировая война действительно стала поворотным пунктом в развитии Мурмана. К прежним экономическим мотивам, требовавшим постройки железной дороги, добавилась острая стратегическая необходимость наладить транспорт из этого единственного в России незамерзающего северного порта. Также война в виде военнопленных дала в распоряжение правительства ту значительную рабочую силу, которую можно было задействовать для строительства дороги в этом малолюдном крае. Огромные же незаселенные пространства вокруг будущей линии препятствовали побегам. Нахтигаль приводит детальные, хотя порой и довольно сумбурные данные об этапах строительства дороги и о ее провозной способности. Он останавливается на национальном составе военнопленных, около 70 тыс. которых было в общей сложности задействовано на строительстве, на тех тяжелых бытовых условиях, в которых им приходилось работать, приводит сведения о широких масштабах заболеваемости рабочих цингой.
Нахтигаль также достаточно удачно связывает участие военнопленных в строительстве на Мурмане с общей проблемой использования в России труда пленных центральных держав. Он проводит и параллели с привлечением военнопленных к труду в других воюющих странах. В то же время не менее важный внутрироссийский контекст строительства дороги прописан очень схематично или порой вовсе отсутствует. В частности, было бы интересно рассмотреть взаимоотношения военнопленных с другими участниками строительства дороги (русскими, карелами, приезжими китайскими рабочими) и с местным населением. И главное, как в целом сказались стройка и война на положении в крае? Также было бы плодотворным соотнести постройку дороги на Мурмане с общей темой дорожного строительства в России. Как подчеркивают недавние исследования, железные дороги имели не только стратегическую важность и модернизирующее экономическое значение, но и играли существенную идейную и культурную роль, способствуя изменению представлений о том, что есть Россия.^[11] Поэтому автор мог бы сравнить Мурманстройку с другими крупными железнодорожными проектами того времени и показать ее место в общих представлениях о роли железных дорог в России.
Несмотря на насыщенность книги цифрами, Нахтигаль не всегда разъясняет имеющиеся в них противоречия. Так, приводя разнородные сведения о численности пленных на железной дороге, указанные в русских источниках и донесениях иностранцев, он лишь констатирует разницу в цифрах, не уточняя, откуда взялись эти различия и какие цифры, по его мнению, наиболее достоверны. Не вполне убедительными получились и главы работы, не связанные непосредственно с положением военнопленных, и в частности глава о британской интервенции на Мурмане после 1917 г. В ней Нахтигаль ограничивается пересказом дипломатических донесений, обнаруженных им в британском архиве, почти совершенно не используя при этом существующую значительную историографию интервенции и не связывая имеющуюся у него информацию с общей историей российско-британских отношений. Взаимоотношения интервентов с антибольшевистским правительством также не получили сколько-нибудь адекватной трактовки. В итоге не совсем ясно, как вообще эта глава связана с общей темой книги, кроме очевидного утверждения, что британцы проявляли к Мурману экономический интерес. Таким образом, общее впечатление о работе Нахтигаля, который действительно собрал богатый фактический материал об участии военнопленных в Мурманстройке, получается неоднозначным из-за отсутствия необходимого контекста и недостаточно ясной логической связи между главами.
Подводя итоги, следует отметить, что обе рецензируемые работы вводят в научный оборот новый важный материал о колонизации Мурмана. В то же время в них не делаются многие из тех выводов, которые можно и нужно было бы сделать. Если роль иностранцев на Мурмане показана широко и многосторонне, то общероссийский контекст и соотношение колонизации Севера с освоением других российских окраин оказались за рамками внимания авторов. Колебания имперской и советской политики по отношению к колонистам, вполне очевидно вытекающие из приведенных авторами фактов, не получили должного анализа. Как следует из материалов о мурманских норвежцах, политика по отношению к ним развивалась зигзагами: от поощрения переселений – к преследованиям по национальному признаку, особенно в годы Первой мировой войны, и опять от толерантности в первые послереволюционные годы – к новым репрессиям на национальной почве. Причины и условия таких политических колебаний, вне всякого сомнения, нуждаются в более глубоком анализе. В целом же обе рецензируемые работы представляют собой существенный вклад в историографию, так как привлекли научное внимание к важной теме, безусловно заслуживающей новых широких исследований.