Автору данной рецензии уже приходилось отмечать важную роль переводческой деятельности украинских гуманитариев в становлении национального исторического нарратива^[1] (хотя данный тезис, высказывавшийся как комплимент, почему-то вызвал у некоторых украинских коллег нервную и обиженную реакцию). Перевод знаменитой книги Петра Вандича (стоящей в одном ряду с работами на эту же тему О. Халеского,^[2] Ю. Сюча,^[3] Л. Вульфа^[4] и др.), впервые увидевшей свет в 1992 г., призван сыграть особую роль в развитии дискурсов национальной идентичности Украины как европейской идентичности.
Вандич стремился ответить на принципиальные и наиболее актуальные вопросы истории региона. Какое место он занимает по отношению к Западной и Восточной Европе? Почему он развивался так, а не иначе? Каков вектор его развития? Каков шанс региона сблизиться с западной цивилизацией? Каковы маркеры его развития? Словом, он хотел раскрыть “проклятые проблемы”, над которыми бились поколения польских историков, пытавшихся понять, почему так легко сгинула Речь Посполитая; украинских мыслителей, искавших во мгле веков корни украинской государственности; чешских гуманитариев, размышлявших о судьбах славянства.
Вандич приводит свою версию истории региона, который он обозначает как “Центрально-Восточная Европа”. Обосновывая его выделение как особого историко-культурного и социально-экономического феномена, историк высказывает любопытную мысль, что вектор развития региона указывает, каким путем в данный момент идет вся Европа (С. 15). Поэтому непопулярность изучения прошлого данных стран, с точки зрения Вандича, неоправданна. Их история – это своеобразный индикатор состояния континента в целом.
Выделение именно “Центрально-Восточной”, а не “Восточной” Европы Вандич обосновывает тем, что концепт Восточной Европы был порожден во многом доктриной “кордона”, фронтира, щита, который Польша и ее соседи веками держали против агрессивной Московской Руси – Российской империи – СССР, защищая Запад (С. 16). Вандич считает сведение всей истории региона к роли “кордона” неправильным и пытается выделить составляющие истории данных стран именно как отдельного, особого европейского региона.
Его основополагающей чертой на протяжении столетий ученый считает трагическое несовпадение для большинства населения национальности и гражданства (С. 23). Отсюда – “комплекс малых наций”, синдром национального самосознания как “осажденной крепости”, та ситуация, которую Милан Кундера охарактеризовал как “регион концентрированной истории”. Особую роль играл также фактор немецкого и еврейского влияния (С. 25). Собственно говоря, жизнь региона – это жизнь наций. Древней национальной истории европейского значения у региона нет, потому что он не был включен в орбиту влияния Великого Рима (С. 30). Нации же были порождены Средневековьем (С. 35).
Еще одной особенностью региона было сочетание здесь колонизационного процесса (тесно связанного с развитием европейских империй Средневековья и Нового времени) и традиционной экономики. Немецкую колонизацию ХIII-ХIV вв. Вандич вообще называет этапной в становлении региона (С. 43, 45).
Для историков маркером разницы в развитии европейских земель всегда выступал город. Вандич отмечает особую роль урбанистического фактора (С. 46) и констатирует, что регионы с более развитой городской жизнью (Чехия) обгоняли в развитии менее урбанизированные государственные образования (Великое княжество Литовское). С ХVI в. начинается торможение урбанизации (С. 80), что, по справедливому мнению Вандича, ослабило темпы социально-экономического развития региона.
Данные наблюдения и констатации, несомненно, справедливы. Однако когда Вандич начинает их объяснять, его построения не выглядят оригинальными. Собственно говоря, они сводятся к рассмотрению трех факторов: религии, экономики и внешней агрессии. Разница в развитии стран и народов, попавших в орбиту влияния православия и католицизма, очевидна, но никто пока не смог убедительно объяснить, какие именно особенности православия и католицизма обусловили эту разницу (не считая теории “протестантской этики” Макса Вебера). Вандич акцентирует внимание на религиозной толерантности Речи Посполитой, которую справедливо называли “государством без костров” (С. 71). Однако что объясняет данный пример? Ведь в той же Центрально-Восточной Европе соседняя Чехия была объята религиозными войнами. Да и в ХVII в., после Брестской унии 1596 г., ситуация далека от стабильности, и некоторые историки склонны обсуждать вопрос о тех же религиозных войнах в Речи Посполитой.^[5] То есть пути стран и народов были разнообразными, и вряд ли корректны широкие и решительные обобщения.
Отличия в социальных и экономических моделях несомненны, описать их возможно, но объяснения Вандича – почему экономика Речи Посполитой развивалась отлично от германских и итальянских земель – не выходят за рамки традиционных построений. Не подлежит сомнению, что в чешских, польских и литовских землях были “особый феодализм” и “особое рыцарство” (С. 33), но ведь и в Западной Европе испанский идальго – не немецкий барон и не английский лорд.
Вандич сомневается в правильности гипотезы, согласно которой экономическое развитие Запада осуществилось за счет Центрально-Восточной Европы (С. 73-74). Он склонен считать, что, напротив, экономическая конъюнктура (аграрная специализация и характер торговли) в раннее Новое время принесла государствам региона значительный доход. Однако он был нерационально израсходован: на обеспечение роскошной жизни богатых сословий. На Западе прибыль также тратилась на предметы роскоши, но это, по словам Вандича, “не привело к разрыву между дворянским статусом и деловой активностью”. И ни пражские, ни гданьские финансисты так и не достигли уровня австрийских Фуггеров (С. 78-79). Впрочем, это скорее констатация, чем объяснение.
Наконец, легче всего упрекнуть в собственной отсталости внешнего агрессора и оккупанта и куда труднее объяснить, почему агрессору удалось столь легко осуществить свои планы, почему ему не смогли сопротивляться, отчего страны Центрально-Восточной Европы в ХVII-ХIХ вв. оказались такими слабыми и нежизнеспособными. Причем проблема влияния внешнего фактора решается Вандичем достаточно избирательно. До ХV века он сводит это влияние только к германской колонизации: ни турки, ни татары у него особенно не фигурируют, а что касается Руси, то ее ослабление из-за татарского ига рассматривается как сугубо положительное явление, благодаря которому усилились позиции и расширились территориальные владения Литвы. Зато потом открывается широкий простор для критики имперского гнета – сначала со стороны Священной Римской, а потом и Российской империй. При этом такие акты, как, скажем, та же Люблинская уния 1569 г., неоднозначно оценивающаяся в литовской историографии, рассматриваются автором весьма однобоко (С. 67), без тени мысли о “недобровольном” характере присоединения Литвы к Польше.
Вандич справедливо отмечает определенный парадокс: для Запада культурное развитие изучаемого региона вовсе не очевидно, во всяком случае, о нем очень мало знают. Следы влияния культуры Центрально-Восточной Европы на собственно Западную Европу слабо прослеживаются, разве что в виде неких экзотических модных увлечений. А между тем при ближайшем рассмотрении очевидно, что культура и Польши, и Венгрии, и Чехии, и Литвы, и украинских земель отнюдь не была низкоразвитой (С. 53). Почему же для классического Запада эта культура выступает своеобразной “фигурой умолчания”? Ответа в книге Вандича нет, хотя он важен для решения принципиальной проблемы: способен ли Запад рассматривать данный регион (Центрально-Восточную Европу) как самоценный исторический феномен, или он для Европы не более чем “колония” или “кордон”? От трактовки данной проблемы зависит наше понимание миссии североатлантической цивилизации по отношению к региону, однако Вандич обходит эту тему.
К сожалению, книге присуща немалая политизированная тенденциозность. Вандич вскользь пишет о “добровольном” присоединении к Польше Пруссии в 1525 г. (С. 87) и Ливонии в 1561 г. (С. 93). Немецкая историография оценивает эти события по-другому, но исследователь об этом не говорит. Очень компромиссно, скажем так, оценивается национальная политика Речи Посполитой в Украине (С. 95). Совершенно непонятно, откуда же тогда взялся лозунг Хмельнитчины “Лях, жид и собака – вера одинака”, если на подвластных Польше территориях процветала описанная Вандичем толерантность народов.
Политизированность приводит к необъективности. Так, обличая политику Российской империи, Вандич на других страницах пишет, что “слава и величие Рима были основаны на рабстве, так же как в Новое время – слава и величие Соединенных Штатов” (С. 86). Подобная предвзятость, наверно, неизбежна, если исходить из миссии книги Вандича, однако подрывает доверие к труду как к научному объяснению феномена Центрально-Восточной Европы, делая его в большей степени нарративом, чем аналитикой. На страницах книги, к сожалению, нередко встречаются подобные фрагменты, в которых научное объяснение подменяется броской фразой или афоризмом.
Тем не менее для украинских гуманитариев появление книги Вандича на родном языке – факт отрадный. Теперь эта работа, которую в каком-то смысле уже можно называть классической, стала гораздо доступнее для читателей того самого региона, о котором писал автор и для которого обретение культурно-исторической идентичности остается актуальной задачей.