5. В какой мере и в каких формах произошла трансляция институтов и этоса монгольской государственности на вовлеченные в ее орбиту русские княжества?

David Goldfrank (Georgetown University) This is a matter of great debate, and the words “ethos of Mongols statehood” are mystifying. Surely some taxes (at least words like tamga), notions of institutions (like iam – postal road), a strengthened sense of tribute and service obligations, notions of obedience (the terms chelobitie deriving from the Chinese kuo-tuo) and punishments (like pravezh) and the later cavalry formation have something to do with the Mongols – the outlook of “empire”, though was Byzantine, and the Rus/Russians never accepted “universal” notions for the word, just for the old Kypchak Khanate and some points east. Ostrowsky's notion of a civilian-military division of rule that the Muscovites copied isn't justified by the sources in my opinion.

Миркасым Усманов (Казанский университет) Здесь необходимо исправление и уточнение отдельных формулировок вопроса. Так называемая “трансляция институтов” в русскую государственность происходит не в непосредственном контакте с монгольским государством, т.е. с империей самого Чингисхана и его прямых внуков (до 60-х годов XIII века), а несколько позднее, со второй половины XIII столетия и в течение XIV-XV веков – иначе говоря, в эпоху Золотой Орды. Золотая Орда по своей культуре, по этнической доминанте была тюркоязычным государством. “Монгольской” она может быть названа только по признаку происхождения своей династии, которая тюркизировалась еще во второй половине XIII века. Здесь речь идет о Джучидах, а не о всех Чингизидах.
Древнерусские княжества с тюркским миром имели контакты, как известно, задолго до монгольского завоевания, так что проблема здесь намного сложнее, чем она сформулирована в вопросе. С другой стороны, не надо вдаваться, как это делается в современной русской литературе, в крайности, когда истоки русской государственной культуры и государственной традиции выводят то исключительно из Византии, то – только из Золотой Орды. На самом деле процесс имел сложный, синкретичный характер. Невозможно отрицать как варяжские, византийские, так и золотоордынские истоки российской государственности. Смешными и глупыми являются попытки изображать все “положительное” в этой государственной традиции как исключительно “собственное” достижение, а коррумпированность, жестокость, коварство русских князей приписывать лишь ордынскому влиянию или византийской традиции. Эти наивные попытки опровергает простое изучение поведения и действий удельных князей начиная с 1135 по 1240-е годы (если, конечно, мы желаем учитывать факты).

Николай Крадин (Институт истории, археологии и этнографии Дальневосточного Отделения РАН) На этом вопросе я остановлюсь максимально коротко, поскольку он очень хорошо разработан в рамках евразийской школы, особенно в трудах Г. В. Вернадского. Следовало бы только уточнить, что необходимо различать собственно монгольские заимствования в российской политической культуре и те институты, которые сложились как ответ на воздействие внешнего фактора, в результате включения русских княжеств в состав Золотой Орды. Если говорить о первой стороне вопроса, то здесь можно упомянуть целый круг явлений, начиная со значительного числа фамилий русского дворянства с татарскими корнями, многих слов, связанных, в частности, с управлением (деньги, казна, таможня и т.д.), титулатуры (“Белый царь” и пр.), института соправительства, ямской службы, бития челом, и иных, собственно степных черт в российской политической культуре.
Что касается другой стороны дела, то важно отметить, что авторитаризм на Руси не мог быть заимствован непосредственно от монголов, поскольку у них самих его не было (ошибочно полагать, что для кочевых империй была характерна модель восточного деспотизма). Но, установив жесткое налогообложение в русских княжествах, монголы косвенно способствовали созданию мощной государственной машины, развитию и распространению крепостничества. Не случайно с этого времени развитие Европы и России пошло принципиально разными путями. На Западе после Столетней войны, сопровождавшейся крупными крестьянскими бунтами (Жакерия, восстание Уота Тайлера), началось освобождение непосредственных производителей от феодальной зависимости (случаи так называемого “вторичного” закрепощения в Германии требуют отдельного истолкования). На Руси прослеживается обратная картина. Первоначально свободное крестьянство постепенно прикрепляется к земле и своим хозяевам, становясь со временем практически полностью бесправным.

Андрей Амелькин (Воронежский государственный педуниверситет) Помимо глубокого следа в общественном сознании, заложившего основы “догоняющего” типа самовосприятия, татарское иго оставило свой след и в политической и социальной организации русского общества. Удар Батыева и последующих нашествий на Русь привел к серьезной социальной деградации. Истребление значительной части верхов общества, гибель или пленение многих городских ремесленников не могли не сказаться на развитии Руси. Около 70 % городов оказались сожженными, треть из них не возродилась, треть утратила былой статус. Однако, благодаря героическому сопротивлению завоевателям, русским удалось сохранить свою знать, что в дальнейшем послужило залогом освобождения. Волжским булгарам это не удалось, что привело к их полной ассимиляции. Кроме того, включение русской знати в политическую систему монголо-татарского государства привело к тому, что на смену родовому сюзеренитету, предполагавшему формальное равноправие князей, положение которых определялось не титулом, а старшинством в роде, пришла строго иерархическая система великого княжения и подчиненных ему удельных княжеств. Великокняжеская власть была внешней для удельных князей и поддерживалась татарскими саблями. Возможно, в том числе и отсюда берет истоки фрондерство русской элиты по отношению к центральной власти. Однако именно в появлении института великого княжения и была заключена политическая основа для будущей централизации. Значительно изменилась и роль церкви. Получив поддержку ханов, надеявшихся найти в ее иерархах противовес военной знати, Православная церковь в один из сложнейших периодов русской истории выполнила роль централизующей силы. Серьезные изменения произошли и в законодательстве. Русское право знало виры и кровную месть, но не знало устанавливаемой государственной властью смертной казни. Включение русских княжеств в систему монголо-татарского государства привело к подключению их к нормам монгольского права, знавшего смертную казнь.

Александр Филюшкин (Санкт-Петербургский государственный технический университет) В результате монгольского завоевания Восточной Европы в ХIII в. центр русской государственности сместился на северо-восток. Киев и Южная Русь окончательно утратили свой статус “стольных земель”. Проблема заключалась в том, что именно северо-восточные княжества были в наибольшей степени разорены нашествием монголо-татар и сильнее всех зависели от Орды. Таким образом, становление единой русской державы, призванной стать преемницей древней “империи Рюриковичей”, происходило в районах, самых слабых в социально-экономическом и политическом плане. Для преодоления этого требовались чрезвычайные меры, что во многом обусловило “экстремальный” характер политики князей — собирателей земель бывшей Киевской державы.
Иго изменило облик древнерусского феодалитета. Старая аристократия, ведущая свое начало от домонгольской эпохи, была почти полностью физически истреблена. На смену ей пришла новая знать, преимущественно служилого характера, сформировавшаяся главным образом из бывших слуг княжеского аппарата (тиунов, мечников, емцев и т.д.). Например, среди родов московских бояр, кроме Рюриковичей, Гедиминовичей и выходцев из Новгорода, нет ни одной фамилии, у которой были бы известны предки до монгольского нашествия. Русский феодалитет утратил аристократизм, стремление к независимости и суверенитету личности, приобрел, по мнению многих исследователей, “службистский” менталитет.
Постепенно князья осваивались со своим новым положением. За годы ига выросло поколение психологически зависимых людей, для которых высшим законом была воля татарского “царя”. Становясь “служебниками” ханов, они поневоле впитывали дух центрально-азиатской империи: беспрекословную покорность подданных при безграничной власти правителей, и переносили эту модель внутрь своей страны, уже на своих подданных. Именно здесь лежат корни деспотизма московских царей.
Правители северо-восточной Руси во многом заимствовали монгольскую политическую культуру. А. Л. Юргановым обоснована гипотеза об общности моделей власти и собственности монгольской империи и Руси. По его мнению, династия московских князей (Калитичей) строила свою власть на Руси по примеру ордынских ханов. Как Чингизидам (потомкам Чингисхана) принадлежала вся власть над империей монголов, так и род Калитичей последовательно низложил все соперничающие княжеские династии и выстроил государство для себя. Поворотными здесь были события 1371-75 гг., когда московские правители узурпировали титул “великих князей Владимирских” и заставили побежденного тверского князя признать себя в официальном договоре “братом молодшим” по отношению к представителям рода Калитичей. С тех пор все другие династии “подминались” московскими князьями, отстаивавшими свое монопольное право владения русскими землями.
Это выразилось в возникновении великокняжеской удельной системы (впервые слово “удел” фиксируется в документах около 1350 г.). Ее суть в том, что Калитичи выступают верховными распорядителями собственности государства. Они по своему усмотрению жалуют уделы представителям своего семейно-родового клана и землю своим “служебникам” – боярам и дворянам, преданным московскому престолу.
При этом в рамках своих земель получатели уделов, вотчин и поместий вольны делать все, что заблагорассудится. Их права никто не может оспорить. Но они не являются собственниками земли, они всего-навсего ее владельцы, держатели. Государство, персонифицированное в князьях-Калитичах, может в любую секунду на совершенно законных основаниях отобрать у кого угодно его вотчину (это называлось “взять на государя”).
То есть земельной собственности как таковой на Руси не существовало. Были лишь временные владения, которые могли сохраняться у своих держателей долгое время, на протяжении нескольких поколений. Но над ними все равно висела угроза их потери в любой момент. Только в 1785 году (!) в Жалованной грамоте дворянству Екатерина II впервые в русской истории законодательно зафиксировала, что собственность не может быть изъята у человека иначе, чем по решению суда и в качестве кары за преступление. До этого род русских государей обладал абсолютно неограниченными правами в отношении имущества подданных. Эта особенность русской истории была обусловлена монголо-татарским воздействием.
В. Б. Кобрин и А. Л. Юрганов связывают с наследием татар такую особенность русской социальной структуры, как вытеснение вассалитета министериалитетом. При вассалитете действует принцип: “Вассал моего вассала не мой вассал”, то есть аристократия обладает определенными привилегиями и правами перед верховным сюзереном – королем. При министериалитете система иная: монарх выступает высшим господином. По отношению к нему все остальные подданные, неважно, князья или крестьяне, находятся в одинаково рабском, подчиненном положении. То есть в государстве как бы есть один “первый”, а все остальные – “последние”. Это хорошо выразил поэт Н. Коржавин в стихах о временщике Александре Меншикове:

Я знатен, я богат, почти владею целым государством,
Нов этом-то “почти” загвоздка вся.
Я первый из вельмож, но я второй.
А в Русском государстве нет вторых,
Есть только первый, а за ним — последний !

Такое положение дел было порождено именно трансляцией монгольской системы. До этого отношения между представителями знати определялись их родовитостью, старейшинством и т.д., то есть существовала четко действовавшая иерархия. Татары ее разрушили. По отношению к хану любой князь, старший или младший, одинаково являлся рабом и данником. И получение ярлыка на княжение часто не зависело от родовитости, а обусловливалось размерами взяток и даров корыстолюбивым ордынцам.
Когда в ХV в. иго рухнуло, то в уже сложившейся системе отношений “татарский хан – русские князья” место хана оказалось как бы вакантным. Его и стремились занять великие князья московские. Тем самым они стали строить свои отношения с подданными по принципу министериалитета. Это выразилось даже в возникновении официальной формулы обращения бояр к государю: “Мы есмы твои холопы…”.
Таким образом, русская аристократия не обладала ни собственностью, ни правовыми гарантиями своего положения. Поэтому в России до ХIХ в. так и не возникло никакой реальной общественной оппозиции произволу власти. Не было даже попыток добиться создания регулярных правящих органов парламентского типа. “Холопье сознание” и страх перед государем въелось в князей и бояр на генетическом уровне.
Это выразилось и в особом институциональном оформлении русской монархии. С 1547 г. государь всея Руси стал носить титул царя. Царство в идеологическом плане значительно отличалось от западноевропейского “королевства”. Несмотря на то, что король также считался помазанником Божьим, прямым представителем и наместником Бога на земле называли не его, а римского папу. Царь же на Руси выступал прямым представителем Бога на земле. В основу его общественного статуса была положена формула апостола Павла: “Нет власти не от Бога; все существующие власти от Бога установлены. Противящийся власти противится Божию установлению и навлекает на себя осуждение.” Эта норма в качестве основы морали русского средневекового общества в середине ХVI в. была заложена даже в “Домострой” – устав домашней, повседневной жизни!
Отсюда в идеологии русского царства любое выступление против власти расценивалось как выступление против Бога, то есть страшный грех. В этом, кстати, кроется одна из причин того, что отстаивание прав личности перед лицом власти не получило в России достаточного распространения. Большинство населения легко смирялось с произволом. Протест против тирании был связан с элементами либо уголовными (“бунташные людишки”), либо морально нечистоплотными (первые русские диссиденты А. Курбский и Г. Котошихин), либо принимал форму религиозной оппозиции власти (раскольники, легенда о Петре I – Антихристе).
Видимо, с монгольским игом связаны и более частные черты нарождавшейся русской государственности. В частности, ряд ученых связывает с влиянием татар особенности московской системы делопроизводства и бюрократических дьяческих учреждений.
Нашествия татар нанесли сильнейший удар по городам. По данным археологов, из 74 раскопанных древнерусских городов этого периода 49 разорены татарами, из них 14 не возродились уже никогда, а 15 превратились в села. Так как татары уничтожали в основном опорные пункты сопротивления — крепости, то большинство горожан было просто истреблено физически. С тех пор города на Руси приобрели облик преимущественно административных и военных пунктов. Сильно замедлилось формирование социальной корпорации горожан как потенциальной базы третьего сословия. Были утрачены самоуправленческие традиции, начавшиеся складываться в Киевской Руси (в большинстве городов исчезли или сильно ослабели веча).
Все эти аспекты сказались при становлении державы московских князей в ХIV – перв. пол. ХVI вв. и во многом определили путь ее развития.

Donald Ostrowski (Harvard University) In terms of the impact of the Mongol invasion and subsequent hegemony over Rus', I would have to say that the immediate economic and political impact in the 13th century was devastating. But I would also have to say that northern Rus' recovered relatively quickly so that by the first half of the 14th century, northern Rus' had more or less fully recovered economically from the economic devastation and exploitation of the mid- to late 13th century. By the second half of the 14th century, northeastern Rus' was more prosperous than it had ever been before. The political impact of the Mongols and subsequently Tatars lasted longer in the sense that the Muscovite rulers adapted the political institutions of the Qipchaq Khanate. But even those were eventually jettisoned as new challenges needed to be met.
Until the late 15th century, the prevailing winds of innovation and modernization across Eurasia and northern Africa were from east to west. Then they began to change to a west-to-east flow. Muscovy (and subsequently Russia) was in a central (although somewhat northerly position) to benefit from these various currents and counter currents. Many of the changes instituted by the Muscovite/Russian government can be understood better when placed in the context of this reversal of influence flow.
Thus, in terms of la longue duree, it is difficult to point to any long-lasting impact of the Mongols/Tatars. Perhaps Russia's establishing an empire across the heartland of Eurasia owes something to the Mongol Empire as precedent. But even that is difficult to document. In sum, the study of the Mongol Empire and its impact on Rus' tells us very little about the challenges that Russia faces today. In contrast, the catastrophic occurrences that Russia encountered in the 20th century, such as two devastating world wars, the Civil War, famines, the Purges, Collectivization, and over 70 years of oppressive communist rule, do tell us a great deal about those challenges.
But one thing the study of earlier Russian history shows us is the tremendous resiliency on the part of the people and various governments of Russia to overcome monumental setbacks (such as invasions, wars, oppression) and enormous obstacles (such as generally poor agricultural soil and severe climate). The history of Russia is a remarkable story of the continuity of state- and nationbuilding in the face of great adversities.

6. Можно ли провести типологические аналогии между монгольской “империей” и средневековой Европой? Как соотносится Московское царство с этими крайними геополитическими феноменами?

David Goldfrank (Georgetown University) All of them had “tributary” foundations of some sort or other – all of them accepted the notion of special families, also notions of service.

Миркасым Усманов (Казанский университет) Как консервативный человек, я не могу принять определение “крайние геополитические феномены”. Я не вижу взаимоисключающей разницы между этими феноменами, ибо социальные и исходящие из них идеологические, политические интересы и специфика борьбы за власть имели везде и всегда одну и ту же природу. А борьба за власть связана с человеческим фактором, который был, есть и, видимо, будет весьма постоянным в своих пространственных и временных проявлениях. Поэтому я считаю, что представление о средневековой Европе и монгольской империи как о “геополитических крайностях” сформировалось в позднейшей историографии под влиянием новых идеологических устремлений. Избежать подобной модернизации историк может путем кропотливого источниковедческого анализа, который часто бунтует против тенденции “приспособления” фактов и явлений прошлого к современным интересам…

Александр Филюшкин (Санкт-Петербургский государственный технический университет) Думается, что при проведении любых типологических параллелей нужна максимальная осторожность. В средневековых европейских империях значительную роль играл религиозный фактор, гораздо менее значимый для веротерпимых монголов.
Стоит подчеркнуть, что многие русские княжества (особенно в северо-восточной Руси) были составной частью улуса Джучи, Золотой Орды русских источников. И их история в ХIII-ХIV вв. – это история провинций в составе Великой империи. То, что произошло в ХV в., лучше всего, на наш взгляд, охарактеризовал философ В. Л. Цымбурский, трактующий эти события как “цивилизационный взрыв”, резко изменивший геополитическую ситуацию во всей Евразии. По его словам, “нельзя говорить о существовании русской цивилизации ни во времена Киевской Руси, ни для веков, когда политически данные этносы были частью Ордынской системы, а духовно – отдаленной поздневизантийской епархией. Первым фактором становления здесь цивилизации был крах Византии и означенная проблемой Третьего Рима эмансипация русских от Средиземноморья. Фактором же вторым и главным – уничтожение Орды и ее обломков, движение русских к Уралу и дальше к Тихому океану, сделавшее их “особым человечеством на особой земле” в окружении “мирового бусурманства”. Опираясь на свою лесную и лесостепную ландшафтную нишу, русские взорвали старую внутриконтинентальную Евразию кочевников (выделено мной — А.Ф.), огромную и зыбкую периферию всех цивилизаций...”
Таким образом, история строительства русской государственности во многом может быть определена как история мятежа провинций и их выхода из состава империи, возникновения на ее обломках нескольких державных образований – татарских ханств (Крымского, Казанского и т.д.) и русских государств (Великого княжества Московского, Великого княжества Тверского и др.).

Николай Крадин (Институт истории, археологии и этнографии Дальневосточного Отделения РАН) В рамках концепции “кочевого феодализма” проводился тезис об однотипности общественно-политических отношений у оседло-земледельческих и кочевых народов. Однако если сравнивать между собой обобщенные конструкции восточных деспотий, феодальных королевств и кочевых империй, то обнаружится, что между ними имеется большое количество отличий. От восточных деспотий кочевые империи отличаются тем, что даже в самых централизованных кочевых обществах повинности, взимаемые с простых номадов, были невелики в сравнении с эксплуатацией завоеванных земледельцев и не являлись главным источником доходов кочевой аристократии, а постоянная нужда скотоводов в земледельческой и ремесленной продукции требовала консолидации всех социальных слоев для осуществления военных походов и ограничивала возможности развития внутренней эксплуатации.
Кочевые империи не могут также считаться феодальными, поскольку индивидуальная эксплуатация богатыми скотовладельцами бедных номадов (отдача скота на выпас и др.) не была господствующим, ни тем более единственным укладом в кочевых обществах. О феодализме, с присущей ему “сеньориальной” эксплуатацией крестьян, вассалитетом, рыцарской моралью, политической многополярностью (короли, города, католичество), особой ментальностью и т.д. можно говорить только применительно к средневековой Европе. Расширительное толкование термина “феодализм” лишает его содержательной нагрузки. Какой смысл в его использовании, если при этом уничтожаются все различия между Западом и Востоком, между кочевниками и земледельцами. Для номадов, с моей точки зрения, была характерна самостоятельная линия социальной эволюции. Подробно эта точка зрения изложена в ряде специальных работ на эту тему.^[1]
Что касается Московского царства, то совершенно очевидно, что оно не может быть напрямую сопоставлено с феодализмом. Саженцы авторитаризма были завезены из Константинополя еще Владимиром Первым Киевским. У Московского государства гораздо больше сходства с восточными деспотиями. В то же самое время неправильно было бы представлять территорию постмонгольских русских владений как нечто политически единообразное. Здесь сосуществовали принципиально разные формы политического устройства. На одном полюсе – осколки средневековой “демократии” (Новгород, Западная Русь), на другом – пышно расцветшие в ордынскую эпоху цветы авторитаризма (Москва и её основные конкуренты). Только в результате объединительной (и чрезвычайно “прогрессивной” – как ее по-прежнему оценивают в учебниках) политики московских князей, церковной чистки и опричнины было достигнуто действительное “единение” всех социальных групп вокруг самодержавия. Впрочем, едва ли правильно во всех наших собственных бедах винить только монголов. Как это ни странно, но всякий раз на точке бифуркации в 988, 1478 (потеря вечевого колокола Новгородом), 1917, 1991 годах мы делали свой выбор не в пользу процессов демократизации. Как говорится, один раз – это случайность, а четыре раза – это уже объективная тенденция.