В современном мире, лишенном академий наук, ученого спасает только способность писать и говорить нескучно. Кто не согласен с этим, обрекает себя на академию.
Non-fiction по-русски правда (С. 296)

Место встречи – дежурное словосочетание, имеющееся во многих языках. Но для меня и мне подобных, т.е. людей, говорящих по-русски и хоть немного поживших в СССР, это нечто большее. Для нас “Место встречи” – это, конечно, также Глеб Жеглов и Черная кошка, Володя Шарапов и Владимир Семенович Высоцкий, Манька Аблигация и Эра милосердия, распитие Фоксом и Ларисой бутылки Кюрдамир на Пасху, пойнятые с пидставными, кофелёк-кофелёк и еще много интереснейших людей, идей, вещей и положений. Книги Александра Эткинда, да простит мне это сравнение Ее Величество Академическая Солидность, – из той же серии. В предыдущие годы в отечественном интеллектуальном прокате с большим успехом шли “Эрос невозможного” (1993), “Содом и Психея” (1996), “Хлыст” (1998) и “Толкование путешествий” (2001) – во многом очень непохожие, но неизменно крайне увлекательные научные блокбастеры. Вероятно, популярности книг Эткинда немало способствовало знание их автором правила, сформулированного еще Сашей Черным: “В экзотике заглавий – пол-успеха” (С. 65 рецензируемого текста). Но все же главная причина их успеха состояла, на мой взгляд, в ином. То были места, где встречались: основатель психоанализа (Фрейд) и агент НКВД (Эйтингтон); русская немка (Саломе) и русская еврейка (Шпильрейн); почитательница технического прогресса (Рэнд) и его хулительница (Арендт); увлеченные гомосексуальностью Мережковские и ненавидящий оную Розанов; филолог Выготский и филолог Сталин; Содом и Психея; скопцы и Бердяев; Россия и Америка; Троцкий и психоанализ; психоанализ же и Бахтин; либерализм и народничество; литература и революция; жизнь и текст. Встречались там также структурализм, постструктурализм, логоцентризм, скандализм, ритуализм, новый историзм и много прочего – известного и забытого, старинного и новейшего, центрального и маргинального, общезначимого и глубоко личного, документального и анекдотичного, трагичного и комичного, научного и мифичного, возвышенного и низменного, но неизменно интересного.
На мой взгляд, “Non-fiction по-русски правда” – новейший “монтаж аттракционов” от Эткинда – является весьма удачным развитием этого перспективного направления современного интеллектуального письма. Невзирая на то, что в данном случае жанр книги (сборник статей разных лет) не предполагает тематического единства, ощущения случайной и грубой склейки не возникает. Напротив, сюжетная калейдоскопичность лишь подчеркивает главное писательское достоинство автора – способность объединять разнородное, или, если угодно, творить интригующий и умный текст-кино из огромного количества разнородных фактов-кадров, многие из которых автору этих строк до начала чтения “Non-fiction” особо интересными не представлялись.
Например, в одной из первых статей сборника говорится о возможности диалога между представителями некогда ожесточенно сражавшихся между собой версий марксизма – советской и западной (Моисея Кагана и Юргена Хабермаса соответственно). Интересно, что к разговору о Хабермасе и Кагане Эткинд привлекает не только близких к марксизму Бодрийара, Гройса, Маркузе, Адорно, но и таких далеких от этой традиции философов, как Остин и Арендт. Очень любопытной представляется и параллель между весьма отдаленными по времени и разноплановыми по стилистике литературными явлениями: “Золотой петушок” Пушкина, “Серебряный голубь” Белого, “Стальной соловей” Асеева и, скажем, “Золотой теленок” Ильфа и Петрова (С. 70). Размышляя над дневником Елизаветы Дьяконовой (С. 114-120) или же вспоминая о том, что в 1970-х в российских деревнях пустые банки из-под кока-колы хранились как ценнейшие раритеты (С. 150), Эткинд придает небанальность банальному. Предполагая, что в ХХІ веке историки будут писать об убийстве Галины Старовойтовой так же, как сейчас пишут об убийстве Александра ІІ (С. 40), или же отмечая, что в нынешнем Санкт-Петербурге “снаружи здания подражают Вене, но зайдешь внутрь и чувствуешь родимый, школьный запах кошачьей мочи” (С. 156), автор “Non-fiction” усматривает новое в старом и наоборот. Заметка “Санкт-Гомоград”, посвященная книге знатока гомосексуальной стороны петербургской жизни К. К. Ротикова, может служить примером чудесного превращения весьма безвкусного в художественно ценное.^[1]
Называя “Скифов” Блока основополагающим текстом “недоразвившегося, но вечно актуального русского фашизма” (С. 160), Эткинд подмечает чудовищное в каноничном. Однако он готов быть столь же объективным и тогда, когда речь идет о тех, кого чаще всего принято считать главными жертвами русского фашизма: “Я не верю в обвинение по делу Бейлиса…, – говорит Эткинд об одном из самых резонансных эпизодов в истории антисемитизма в России. – Но я не считаю вовсе невозможным, чтобы среди евреев где-либо, когда-либо существовала изуверская секта” (С. 185). Способность Эткинда к диалектическому снятию самых острых и глубоко укоренившихся антагонизмов проявляется и в его призыве дополнить привычный образ евреев как жертв юдофобии со стороны русских демонстрацией фактов взаимного влияния и симпатий между представителями этих двух, как выясняется, совсем не таких уж непримиримо враждебных народов (С. 188-189). Аналогичной деконструкции требует, по мнению Эткинда, и другой (в настоящее время, к величайшему сожалению, переживающий фазу активного доконструирования) исторический антагонизм – между русскими и украинцами: “Не становится ли в ряд с внешней политикой русской императрицы, покорявшей Малороссию, бурная биография немецкой принцессы, покорившей Россию?” – вопрошает Эткинд (С. 211), трансформируя тем самым все более затвердевающую идеологему “русские – поработители украинцев” в один из эпизодов куда более кинематографически подвижной и чреватой еще не одним сиквелом эпопеи.
Философские идеи и частные обстоятельства биографии вынашивавшего их философа удачно смонтированы в истории о том, как у Ханса Йонаса (беженца из Германии, который в годы Второй мировой войны служил в британской армии на Ближнем Востоке) зародилась мысль о возможности восточно-западного, иудейско-арийского синтеза (С. 74). Обращая внимание на то, что “мифотворчество позднего Фрейда заслонило его ранний автопортрет” (С. 157), автор “Non-fiction” возвращает жизненную подвижность застывшему Сфинксу – доминирующему в наши дни образу основателя психоанализа. В связи с такой значимой для Эткинда проблемой, как соотношение жизни и текста, очень примечательна его заочная полемика с Ричардом Рорти. В своем автобиографическом эссе (“Троцкий и дикие орхидеи”) основатель философии неопрагматизма рассказывает о том, что под влиянием отца-троцкиста он в молодости пережил увлечение радикальным марксизмом. При этом он стремится показать, что его увлечение Троцким (политикой) и орхидеями (философией) никак “не связаны, не должны быть связаны и, более того, должны быть развязаны” (С. 262). В другой статье Рорти фантазирует о том, что было бы, если бы летом 1930-го г. Хайдеггер влюбился в еврейскую студентку по имени Сара Мандельбаум, вследствие чего расстался бы с женой, был уволен из университета, а в 1935 г. оказался в США, где и прожил бы до окончания войны. По мнению Рорти, все это существенно не повлияло бы на эволюцию собственно философских взглядов Хайдеггера. Полемизируя с Рорти, Эткинд предлагает встречную контрфактическую гипотезу: “Итак, если бы Рорти был не сыном троцкиста, а сыном нациста и учился не в Чикаго у Лео Страусса, а во Фрайбурге у Хайдеггера – он все равно написал бы “Философию и зеркало природы?” (С. 263). По словам Эткинда, “эти построения лишь немногим более абсурдны, чем повесть Рорти о влюбленном Хайдеггере, живущем иначе, но пишущим то же” (С. 263). На мой взгляд, ход мысли Рорти заслуживает большего внимания. За избранным им гротескным оформлением можно увидеть не только ошибочную идею об абсолютной автономии философии от биографии, но и очень важный акцент на том, что, невзирая на все свои индивидуально-биографические флуктуации, философ стремится достичь универсальности. Философия не только связана с биографией, но и постоянно стремится стать от нее независимой. Будучи рассмотренным как эффектно поданный намек на это важное обстоятельство, провозглашенный Рорти запрет на поиск содержательных связей между “орхидеями” (философскими текстами) и “троцкистами” (жизненными контекстами) имеет определенный смысл. Однако если понимать это табу совершенно буквально, тогда, конечно, возражения Эткинда оказываются крайне уместными.
В “Non-fiction” можно найти еще немало примеров эффектного монтажа и ре-монтажа текстов и жизни, неожиданных, озадачивающих и впечатляющих переходов из дисциплины в дисциплину, из науки в политику, из жанра в жанр, из эпохи в эпоху и т.п. С другой стороны, именно эта настойчиво реализуемая Эткиндом “калейдоскопичность”, “многовекторность” отдаляет его от хранителей традиционного образа гуманитарной научности. Автор “Non-fiction” вполне осознает остроту конфликта и даже готов идти на его обострение. Один из его ярких выпадов против привычного образа академичности я уже привел в качестве эпиграфа. Признание особой принципиальности этого противостояния подтверждается тем фактом, что уже в первой “сцене” (главным действующим лицом в которой выступает Ефим Эткинд) автор сценария и режиссер книги решительно заявляет о никчемности “ученой” филологии, занятой поисками недостижимого “абсолютно объективного” истолкования и отчужденной от современной политики и умственной жизни.
Однако одними лишь “выпадами” дело не ограничивается. В уже упоминавшейся статье о встрече советской и западной версий марксизма Эткинд предлагает, как мне кажется, крайне убедительное обоснование своей позиции. Усилия по дискредитации работы, техники и производства, систематически предпринимавшиеся одной из участниц той “встречи” (Ханной Арендт), увенчались, по мнению Эткинда, полным успехом: “Производство, работа как таковая, потеряло свое почетное место в культуре” (С. 26). Это повлекло за собой и падение интереса к производственно, по-рабочему, то бишь слишком уж “дисциплинированно” и “учено” настроенной гуманитаристике. Я считаю, что людям, которые, как и рассчитывала Арендт, перестали интересоваться шахтами, станками и конвейерами, а вместо этого увлеклись политикой и искусством, путешествиями и ресторанами, состоянием финансов и образованием детей, “субъективная”, “калейдоскопичная”, “политизированная” и именно поэтому нескучная наука, развиваемая Эткиндом в этой и предыдущих книгах, должна прийтись по душе. Безусловно, не все наши современники таковы. Но, например, известный русско-американский радиофилософ Борис Парамонов, которому Эткинд адресует в “Non-fiction” два послания – юбилейное и критическое, настроен, насколько я могу судить, именно так. К “субъективно-политизированным” и “калейдоскопичным” мыслителям можно причислить и одного из титанов российской культуры Серебряного века Василия Розанова, удачно идентифицированного Эткиндом в качестве предтечи Парамонова.^[2] Своими союзниками Эткинд не без оснований считает и таких классиков мысли и письма, как Исайя Берлин и Владимир Набоков (С. 46). Отсутствие в работах Эткинда заранее заготовленной “сильной теории”, его отказ от попыток создать оригинальную всеохватывающую концепцию, близость его науки к искусству роднит автора “Non-fiction” и с уже упоминавшимся Рорти.^[3]
Разумеется, приведенные отсылки к авторитетам вряд ли заставят противников Эткинда пересмотреть свою позицию по отношению к нему самому. Во-первых, не обязательно признавать приведенные параллели достаточно основательными. Во-вторых, можно сказать, что факт обнаружения у Эткинда влиятельных идейных союзников вовсе не реабилитирует его самого, а лишь увеличивает масштабы опасности, носителем которой, как оказывается, является не он один. Предчувствуя, что одним из самых вероятных следствий публикации данного отзыва может быть зачисление в список научно неблагонадежных граждан теперь уже и меня, позволю себе закончить эту краткую апологию Эткинда еще одним (на этот раз – сознательно выходящим за пределы академии) сравнением. На мой взгляд, мастерски культивируемая Эткиндом многомерность роднит его с таким грандиозным феноменом современности (между прочим, знакомым и близким не только носителям примитивнейшего обывательства и попсы, но и представителям серьезнейшей науки и культуры), как Windows. В каком-то смысле Эткинд является Биллом Гейтсом русскоязычной гуманитаристики наших дней. Конечно, поскольку Windows по-русски Окна, автор “Non-fiction по-русски правда” подлежит сопоставлению также и с Дмитрием Нагиевым. Впрочем, сравнение и отождествление – далеко не одно и то же. Дело не столько в Нагиеве и Гейтсе, сколько в том, что между ними и многими другими непохожими (в том числе и полярными) явлениями занимает свое уникальное место иронически-серьезное, ортодоксально-новомодное, субъективистски-незаангажированное, междисциплинарно-специализированное, популярно-элитарное, двуглаво-антиимперское, англо(американо)-российское научное творчество Александра Эткинда.