Рецензируемый сборник (основанный на материалах одноименной конференции, прошедшей в Университете штата Техас в Остине в апреле 2003 г.) представляет собой по-настоящему интересное собрание исследований, действительно опирающихся на постсоветcкий опыт. Несмотря на прошедшие после распада Cоветского Союза 17 лет (и 18 лет, прошедшие после падения Стены и серии “бархатных революций”), до сих пор нередко можно встретить работы, основанные на материале и риторике именно тех революционных времен; сборник под редакцией Жолтана Бороня (Zoltan Barany) и Роберта Мозера (Robert G. Moser) от этого недостатка свободен.
Составители поставили перед собой задачу осветить следующие проблемы: падение “советской империи” и влияние этого события на этнические группы в бывших социалистических государствах; современное состояние этнической идентичности и культур различных групп населения этих государств; уровень этнической мобилизации в постсоциалистических странах, наличие и активность этнополитических партий, состояние этнических конфликтов; этнические миграции; влияние на этнические группы нормативных документов и внешних акторов (ОБСЕ, ЕС и других). Задача, как легко понять, поставлена чрезвычайно масштабная. Однако, несмотря на мозаичность представленных в сборнике case studies, в целом ее удалось выполнить.
Сразу нужно сказать, что сборник оказался не свободен от некоторых проблемных моментов, свойственных “советским и восточноевропейским исследованиям” и исследованиям “национального вопроса” вообще; в первую очередь, это касается неясности базовых терминов. И главную вину здесь, на мой взгляд, несут не авторы, а именно составители. “Этничность является одной из главных политических сил в мире”, – пишут они в предисловии (Р. ix). Однако того, как интерпретируется в работах термин “этничность”, составители сборника не уточняют. При наличии массы определений суть обычно сводится к культурному (в широком смысле слова) пониманию этничности: язык, самоидентификация, представление об общем происхождении и т. п. При чем же здесь “политическая сила”? Чуть дальше составители сборника “рассматривают этничность и как причину, и как результат в переходной политике посткоммунистических государств…” (Р. х), то есть как фактор политической жизни общества. Но для политизированной этничности в англоязычной литературе давно есть свое название: национализм.
Прежде чем перейти к рассмотрению работ участников сборника, отмечу также, что все собранные в нем статьи характеризуются приверженностью конструктивистскому подходу к этносу и нации. Ни одного примордиалиста в сборнике не оказалось. Возможно, это отражает некую тенденцию англоязычной историографии вопроса.
С методологической точки зрения наибольший интерес представляют включенные в сборник работы Марка Бейссингера (Mark Beissinger) и Дэвида Лэйтина (David Laitin).
Бейссингер (“Переосмысливая империю на советских поминках”) предпринял очередную (после 2000 г. историография “империологии” получила словно “второе дыхание”^[1]) попытку определить, что же такое есть империя. К последней трети ХХ века изучение империй оказалось в явном тупике, причиной чего были, в числе прочих, методологические разночтения, связанные и с самим предметом исследования, и с определением базового термина “империя”. Выход представлялся исследователям по-разному. Например, Доминик Ливен (Dominique Lieven) после ряда серьезных компаративистских исследований просто капитулировал перед реальностью и отказался от попыток определить “империю вообще”, хотя и перечислил несколько признаков “имперскости”.^[2] Александр Мотыль (Alexander Motyl), блестящий экспериментатор в области высокоформализованной политологии и не менее блестящий специалист давать правильные ответы на еще толком не поставленные в литературе вопросы, придумал “колесо без обода”, которое было лучше, чем предыдущие попытки институциональных определений, но все равно и оно не решало всех проблем.^[3]
Статья Бейссингера продолжает (а отчасти и текстуально повторяет) некоторые более ранние работы.^[4] В центр трактовки империи автор вслед за многими своими предшественниками ставит понятие “контроля без согласия контролируемых” (“non-consensual control”). Однако не само это явление, по его мнению, создает империю. “Фундаментальным различием между большим многонациональным государством и многонациональной империей является не наличие или отсутствие объективных структур контроля или даже политики неравенства и дискриминации, но, скорее, вопрос о том, воспринимается ли политическая стратегия и тактика как ‘наша’, или отвергается как ‘их’. Практики контроля без согласия и объективное неравенство играют центральную роль в том, чтобы сделать недовольство вероятным. Но недовольство – это коллективная претензия, а не объективное условие” (Р. 34). Империей становится только та полития, в которой “контролируемые” начинают осознавать чуждость для себя системы контроля и проявлять осознание этого в действиях (хотя бы в вербальных). Главными “создателями” империй, таким образом, являются их противники. Пока нет антиимпериалистического движения, нет и империй: “Коротко говоря, в современном мире центром создания империй является сопротивление им”. Сопротивление же возникает тогда, когда правление теряет легитимность в глазах больших географически сплоченных и “культурно-отличных” групп населения – наций. Национализм неизбежно является другой стороной антиимперского сопротивления: без представления о себе как о нации – носителе легитимной власти и суверенитета – невозможно сформулировать представление об империи как о нелегитимном другом (Р. 33).
Бейссингер рассматривает Советский Союз отнюдь не как “последнюю империю”, а как первую в мире империю нового типа, приспособившуюся к эпохе национализма и национальных государств. Используя риторику и символику права наций на самоопределение, советские лидеры смогли создать принципиально новую систему “контроля без согласия”, систему неформальную в том смысле, что она выходила за рамки формального государственного устройства (единая трансгосударственная Коммунистическая партия и др.), сохраняла и даже усиливала внешнюю самостоятельность включенных в империю государств (Р. 29-30). Сходными новоизобретенными неформальными образами контролировалась и “внешняя империя” – блок социалистических государств, вне зависимости от наличия или отсутствия юридических договорных отношений с СССР (Р. 32). Исходя из своей трактовки, Бейссингер предполагает появление в будущем новых империй, возможно, учитывающих опыт СССР, в том числе и на основе рухнувших когда-то империй прошлого. Интересно, что в одной из самых последних его публикаций он вообще отходит от дискуссии, связанной с рассмотрением империи как аналитической модели, сосредоточиваясь вместо этого на “разработке подходов к империи как к самовоспроизводящейся категории политической практики”, категории, подверженной постоянному переосмыслению.^[5]
Подобные утверждения удобны тем, что они позволяют уйти от чересчур жестких политологических определений империи, избежать выведения общего знаменателя для таких действительно трудносопоставимых явлений, как, скажем, держава Александра Македонского, викторианская Британская империя, Советский Союз и “неоимпериалистические” (в марксистской трактовке) США. Однако, как и любое построение в рамках “интеллектуальной истории”, эти конструкции содержат некоторую опасность: на мой взгляд, изучение явления мы рискуем подменить изучением нарратива.
Рассматриваемый взгляд Бейссингера на империи позволяет перекинуть мостик к работам других исследователей. Известны, например, высказывания Шейлы Фитцпатрик относительно “приписывания” (“ascribing”) классовой и национальной идентичности в СССР.^[6] По аналогии можно, следуя за Бейссингером, говорить о “приписывании” империализма и в дальнейшем использовать методики, разработанные Фитцпатрик и другими “ревизионистами”.
Другой концептуально значимой работой сборника является статья Лэйтина “Культурный поворот в посткоммунистическом государстве”, основанная на изучении русской общины в Эстонии и являющаяся продолжением темы известной монографии этого автора, “Идентичность в процессе формирования”. Точнее, статья является развитием фразы-предсказания из этой монографии: “Учитывая статусные приобретения, которые можно получить в Прибалтике в ходе смены поколений, тенденцией будет устойчивая ассимиляция [живущих здесь русских] в латвийскую и эстонскую культуры”.^[7] Основываясь на материалах 1990-2000-х гг., автор показывает, что по крайней мере в Эстонии предсказанная тенденция в заметной степени реализуется. На примере русской (точнее “русскоязычной”) общины в Эстонии автор рассматривает три возможные модели культурной интеграции: “стандартную интеграцию” с массовым восприятием русскими эстонской культуры и ограниченным ответным восприятием эстонцами русской культуры; одностороннюю ассимиляцию русских в эстонскую культуру; параллельную интеграцию русских и эстонцев в общую внешнюю культуру – в англоязычный “Запад”. Основываясь на своих многолетних наблюдениях, автор утверждает, что реальные процессы не вписываются ни в одну из этих моделей, но синтезируют элементы всех трех. Помимо упомянутых эстоно-русско-“западных” взаимовлияний наблюдаются еще частичная интеграция русских в культуру современной России, а эстонцев – в общую восточнобалтийскую культурную среду (последнее автор считает наименее ощутимым, хотя и реально существующим процессом) (Рp. 50-51, 60, 66). Самым главным является, однако, не подсчет процентов доли “русскоязычных” или эстонцев, избравших ту или иную траекторию интеграции, а пронизывающий всю статью пафос: этнические и прочие идентичности трансформируются и формируются под действием внешних факторов, в том числе и буквально на наших глазах, чему русскоязычные жители Эстонии служат ярким (хотя лишь одним из многих) примером. Стоит отметить и подчеркиваемый автором сознательный поворот этнополитики эстонских властей на рубеже 2000 г., в значительной мере спровоцированный давлением западноевропейских учреждений и организаций.
Остальные работы сборника являются своеобразными компаративистскими case studies, рассматривающими различные стороны современной этнополитики на материале нескольких государств.
Так, Боронь исследует этническую мобилизацию (которую он определяет как процесс, “в ходе которого группы организуются вокруг какого-либо признака этнической идентичности… преследуя коллективные цели”, а также как “политизацию этнической идентичности”) македонских албанцев и цыган Восточной Европы. Эта статья интересна, в первую очередь, отчетливым конструктивизмом в подходах: “Этническая идентичноcть может быть различными способами сформирована и усилена” (Р. 85); “когда этническая группа не располагает символами или традициями … они должны быть ‘изобретены’, то есть созданы заново” (Р. 88); и т. п. Среди выделенных автором восьми факторов, способствующих этнической мобилизации, только два имеют этническую природу (идентичность и символика, второе и восьмое места по значимости), все остальные являются факторами сугубо политическими и внешними по отношению к этносу; на первом месте стоит наличие политических возможностей, создаваемых существующим в государстве режимом (Рp. 84-89). В итоге в уме читателя достаточно четко формулируется мысль (автором не озвученная) о том, что демократия способствует возникновению этнополитического экстремизма. В целом, однако, выводы работы вполне предсказуемы – слишком уж полярные примеры выбрал автор для сравнения.
Мозер сравнивает опыт партийно-политической активности этнических меньшинств в России и Литве. Анализ ведется по следующим показателям: наличие и характер этнических партий, представленность меньшинств в органах власти, связь между множественностью этносов и фрагментацией партий. Наиболее интересным заключением, сделанным автором, является подкрепленное фактами утверждение, что в определенных обстоятельствах сознательная ассимиляция этнического меньшинства в господствующую культуру может принести политический (в том числе избирательный) успех. В качестве примеров приводятся избирательные союзы “русских” партий с влиятельными литовскими, а также значительное представительство в федеральных органах власти России наиболее ассимилированных (по мнению автора) меньшинств – украинцев, белорусов и евреев. Важным фактором, cпособствующим этническому представительству в высших органах власти даже при отсутствии этнических партий, автор считает наличие в России этнотерриториальных автономий. Впечатление от статьи несколько снижается отсутствием общего вывода.
Дэниэл Широ (Daniel Chirot) предпринял эффектную и рискованную попытку разобраться в причинах возникновения открытых этнополитических конфликтов, сопоставляя данные Румынии, Болгарии и Кот д’Ивуар. Его статье присущ столь же сильный конструктивизм, как и работе Бороня. На первый план автор выдвигает сознательную деятельность политических элит, хотя и оговаривается, что пределы их маневров очерчены историей и внешнеполитическим окружением страны. Нужно сказать, что Широ весьма убедительно показал, как социально-экономический в своей сути конфликт в Кот д’Ивуар был сознательно трансформирован несколькими влиятельными акторами в конфликт этноконфессиональный. Противоположные примеры (действия постсоциалистических элит Болгарии и Румынии, удержавшихся от этнизации политического конфликта или от перевода этнического конфликта в фазу открытого насилия) не столь эффектны, что, впрочем, понятно: трудно броско изобразить в научном исследовании те действия, которые не были предприняты в реальности. Интересной линией рассуждения является подчеркивание стабилизирующего значения ранее сложившегося и укоренившегося в сознании населения “национализма большинства”, который когда-то мог вырасти из этнических размежеваний и чисток, но в настоящее время способствует утверждению не групповых (конфессиональных, трайбалистских, этнических и т. д.) идентичностей, а общегражданской. Отталкиваясь от этого, автор мрачно предрекает “век конфликтов” в африканских странах, где гражданский национализм в лучшем случае пускает лишь первые ростки. Статья, безусловно, интересна и своим прямым отношением к важнейшей (но до сих пор успешно маргинализируемой в общественных науках) проблеме альтернативности общественного развития, в частности роли в этом развитии личного выбора отдельных акторов. Еще лет десять назад вряд ли кому-то пришло бы в голову сравнивать Румынию и Венгрию не с другими постсоциалистическими европейскими странами, а с одной из центральноафриканских республик. Ныне же компаративистские исследования поистине не знают границ.
Уилл Кимлика (Will Kymlicka) в своей статье (“National minorities in postcommunist Europe: the role of international norms and European integration”) рассматривает не столько восточноевропейскую этнополитику per se, сколько состояние одного из важнейших для этой политики внешних факторов – позицию “объединенной Европы”. Беря в качестве примера вопрос о правах этнических меньшинств, Кимлика приходит к интересным и далеко идущим выводам. С одной стороны, соблюдение прав меньшинств было выдвинуто “Европой” в качестве одного из важнейших условий принятия в свой состав постсоциалистических государств. С другой стороны, до выдвижения этого требования никаких общеевропейских (тем паче – общемировых) стандартов обращения с меньшинствами не существовало. Они формулировались ad hoc как требования к “другим” (к “новой Европе”), остаются до сих пор не до конца согласованными между странами “старой Европы” (даже сам термин “национальное меньшинство” воспринимается по-разному) и тем более далеки от полного воплощения в этих странах. Автор убедительно показывает, что ни один из традиционно принятых подходов к этому вопросу (брать за основу прав меньшинств право на этнотерриториальную автономию, на пользование своей культурой или на “эффективное участие” в управлении) до сих пор не мог удовлетворить все участвующие в конфликтах стороны; более того, ни один из этих подходов нельзя считать повсеместно осуществленным в “старой Европе”. Вывод автора в чем-то перекликается с выводами Широ: если западноевропейским странам потребовались века для достижения современного уровня защиты прав меньшинств, то и странам “новой Европы” потребуется для этого немалое время “и какие-то внепарламентские толчки, будь то международное давление или внутреннее насилие”. Искусственно подталкивать этот процесс “не нужно и, возможно, контрпродуктивно” (Р. 216).
В качестве резюме отметим следующее: работы сборника в своей совокупности достаточно ярко демонстрируют, что постсоветские исследования успешно живут и развиваются на тех путях, которые наиболее дальновидные исследователи предсказывали еще на рубеже 1980-1990-х годов. Эти направления включают в себя компаративизм, междисциплинарность, использование подходов и методов, опробованных на материале иных регионов мира, и в то же время распространение результатов, полученных из самобытного опыта коллапса социалистической системы.