В отечественном исследовательском дискурсе национализм нередко анализируется как явление сугубо светского плана – модернизационный проект, направленный на создание современной нации и национальной идентичности. Однако в истории национальных движений Церковь играла немалую роль как фактор, способствовавший процессам национальной консолидации или тормозивший их.^[1]
Для историографий республик бывшей Югославии, где изучение национализма развивается не менее активно, чем на постсоветском пространстве, характерна несколько иная ситуация. Мы можем констатировать относительный паритет между публикациями, посвященными роли светских и религиозных деятелей в развитии национализма.^[2] За последние пять лет в Хорватии и Сербии вышло несколько значимых исследований, среди которых работы хорватского канадского исследователя Юре Кришто (“Столкновение символов: политика, вера, идеология в Независимом Государстве Хорватия”, “Хорватское католическое движение”)^[3] и сербского историка Зорана Милошевича (“Уния. Политика Римско-католической Церкви против православных славян”).^[4]
Рецензируемые книги в значительной степени разнятся (хорватский историк более академичен, придерживается хронологическо-тематического подхода, работы же его сербских коллег в рецензируемом сборнике полемичны и политически окрашены), но объединены общей темой – их авторы пытаются ответить на вопрос о роли церкви в процессах нациестроительства и сербохорватских отношениях. В центре этих работ – различные проблемы, связанные с историей Римско-католической Церкви (РКЦ). Если у Юре Кришто нарратив выстраивается вокруг попыток проанализировать роль духовенства в развитии национального и политического дискурса в Хорватии, то позиция авторов сборника, изданного под редакцией Милошевича, основана преимущественно на аргументах в отповедь католицизму. Для значительной части сербских историков, которые продолжают мыслить в националистических категориях, помня о национальных неудачах 1990-х гг. и потере значительной части территорий с сербским населением, католическое влияние – не что иное как антисербский проект Запада, который, по их мнению, способствовал не только ослаблению Сербии, но и усилению ее противников. Такое отношение существенно влияет на структуру рецензируемых работ сербских авторов. Публикация сборника с предисловием Милошевича – собрание различных текстов, а не только статей, так как под обложкой книги собраны вместе и работы сербских, украинских и белорусских историков, и переиздания сочинений сербских авторов-полемистов XIX века. Книга под редакцией Милошевича политически ангажирована, поскольку основывается на идее существования заговора против сербской государственности в ХХ веке, хотя само издание позиционируется как академическое (опубликовано под эгидой Института политических исследований), являясь в действительности сборником националистических и публицистических работ. В то время как Кришто, продолжая развивать мотивы более ранней хорватской историографии, которая имеет свои устоявшиеся и сложившиеся традиции изучении РКЦ,^[5] анализирует истоки политизации католицизма, аспекты интеллектуальной истории Хорватии, показывает постепенную радикализацию католического движения, его сближение с усташеским национализмом и ту противоречивую роль, какую сыграла РКЦ в период Второй мировой войны, Милошевич же предлагает читателю несколько концептуально выдержанных текстов, объединенных приверженностью ценностям сербского национализма и идее “Великой Сербии”.^[6]
Аргументы Милошевича можно свести к следующему утверждению: уния стала проектом Запада, призванным оторвать православных сербов от России, с одной стороны, а с другой – установить на Балканах гегемонию католической Хорватии.^[7] Если уния, по его словам, – метод антиправославной политики прошлого, то на современном этапе РКЦ использует против Сербии экуменизм.^[8] В другой статье Милошевич, полемизируя с черногорскими историками – сторонниками отделения Черногории от Сербии,^[9] развивает тезис о том, что черногорцы являются сепаратистами, которые получают поддержку католической Хорватии.^[10]
Что касается Кришто, то эти аспекты истории католицизма в Хорватии он склонен оценивать совершенно иначе. Для него политика Католической Церкви на Балканах – не столько антисербский, сколько исключительно хорватский проект. Не отрицая того, что некоторые католические политики развивали и антисербские идеи, Кришто указывает: католицизм широко использовался для артикулирования именно региональной хорватской идентичности. Если для Милошевича Католическая Церковь – a priori антиправославная институция, то для работ его хорватского коллеги националистический сентимент почти не характерен.
Милошевич поместил в сборник несколько (все они принадлежат к т.н. нормативной историографии) идейно близких текстов. Автор одного из них, Милош Ковачевич, развивает тезис о том, что хорватский и боснийский языки^[11] являются искусственно созданными проектами с целью раскола сербской нации путем ее католизации и исламизации.^[12] В статье Вл. Стоянчевича, посвященной критике “хорватских фальсификаций сербской истории”, мы находим также типичный набор идей,^[13] характерный для правой сербской историографической традиции: хорватская политика популяризации католицизма преследовала одну цель – ослабить сербов и не дать им возможности создать государство, объединившее всех южных славян.^[14] Йово Байич стремится доказать, что территории Боснии и Герцеговины^[15] исторически являются сербскими, а местные хорваты – сербами, вынужденно принявшими католицизм.^[16] В связи с этим примечательно то, что в работах Кришто мы не найдем полемических выпадов в адрес сербов: его просто интересуют другие проблемы – организационные аспекты католического крыла в хорватском движении и особенности его доктрины.^[17]
В отличие от сербской историографии, Кришто не абсолютизирует антиюгославский заряд, свойственный хорватскому национальному движению, а пишет о том, что и различные этнические группы (хорваты, словенцы, македонцы) на ранних этапах югославской истории проявляли свою лояльность в отношении политического югославского проекта, воспринимая его не просто как исключительно сербский, но как общий и, следовательно, хорватский. Более того, Кришто показывает, что некоторые католически ориентированные политики (Чиро Миличич, Стьепан Барич и др.) представляли лояльное югославской государственности течение в хорватском движении.^[18]
Особое внимание в сборнике Милошевич уделил истории католицизма и отношений между хорватами и сербами в Независимом Государстве Хорватии (НГХ) во время Второй мировой войны. Он пытается полемизировать с хорватской историографией,^[19] и поэтому создание хорватского государства оценивается, с одной стороны, как сознательный антисербский проект, а с другой – как проявление хорватского национализма, поддержанного Германией и сводящегося к антисербскому геноциду. Собственно политические и идеологические аспекты идеи хорватской государственности в работах сборника игнорируются.^[20] С другой стороны, примечательно то, что в них обойдены вниманием две излюбленные темы сербской историографии, которые хорватский историк Вьекослав Перица определил как “большие сербские мифы”^[21] – миф о концентрационном лагере Ясеновац и об антисербской деятельности загребского архиепископа А. Степинаца.
В свою очередь, Кришто не склонен к такой поверхностной интерпретации истории сербохорватских отношений в период существования НГХ. Он признает, что большинство хорватов встретило сам факт появления независимого хорватского государства с большим воодушевлением, что свидетельствует о континуитете в рамках хорватского национального движения, которое ставило своей целью достижение независимости. С другой стороны, позитивное отношение значительной части хорватов к НГХ, по мнению Кришто, не следует преувеличивать. По его словам, НГХ не имело будущего ввиду крайностей антисербской и антиеврейской политики.^[22]
В отличие от доминирующих в сербской историографии голосов, Кришто предлагает несколько иное прочтение политического участия католиков в жизни НГХ. По его мнению, лишь крайние радикалы поддержали программу, направленную на уничтожение местных сербов, в то время как значительная часть хорватских интеллектуалов оказалась в оппозиции к усташескому режиму.^[23]
Истоки антиправославной политики в НГХ хорватская историографическая традиция усматривает не в биологической ненависти хорватов к сербам (о чем пишут некоторые сербские историки), а в том, что Сербская Православная Церковь, которая на том этапе символизировала собой этническую (сербскую), религиозную (православную) и политическую (югославскую) идентичность сербов, не вписывалась в те нормы и границы лояльности, которые предлагались правящим режимом.^[24] Отличительная черта подхода Кришто к истории НГХ состоит в его комплексности: НГХ признается и как первое в ХХ веке независимое хорватское государство, и как противоречивый политический эксперимент. Кришто полагает, что попытки физического уничтожения сербов были проявлением крайнего течения в национализме, на смену которому пришло понимание необходимости культивирования сербской лояльности и интеграции сербов в хорватский политический контекст.^[25] Однако хорватский призыв при помощи истории достигнуть примирения, как это имело место, например, между польскими и украинскими интеллектуалами,^[26] оказался неуслышанным.
В сборнике, изданном под редакцией Милошевича, мы находим и несколько репринтных работ сербских историков-националистов. Это, например, относится к статьям Д. Якшича.^[27] Его работа, увидевшая впервые свет в 1926 году, повествует о католицизме как инструменте хорватизации. По инициативе редактора сборника в его состав вошла и статья неизвестного автора, впервые изданная в 1887 г. и посвященная истории хорватов в Герцеговине. Этот неизвестный автор в свое время писал, что “в Герцеговине никаких хорватов никогда не было”,^[28] утверждение же о пришлости хорватов в Боснии и Герцеговине впоследствии стало очень востребованным в сербской националистической традиции.
Наряду с подобными переизданиями читатель знакомится и с переводами с русского языка некоторых работ украинских и белорусских историков. Они в целом соответствуют идеологической направленности сборника. Это относится к статье белорусского автора А. Гронского,^[29] выдержанной в лучших традициях советской и постсоветской официальной белорусской историографии: с одной стороны, политика католицизма рассматривается в его статье как антиславянская провокация, с другой – критикуются “белорусcкие националисты”, стремящиеся оторвать белорусов от братского русского народа.^[30] Еще в большей степени доминирование такого подхода характерно для статьи советского белорусского историка Я. Мараша,^[31] который развивает унаследованную от советской историографии идею реакционной роли унии и позитивного исторического значения присоединения белорусских и украинских территорий к русскому государству.^[32] Милошевич опубликовал и один из официальных документов Украинской Православной Церкви Московского Патриархата, посвященный деятельности А. Шептицкого, где греко-католический митрополит позиционируется как поляк, русофоб, немецкий агент и военный преступник.^[33]
Подведем итоги. Книги Кришто и Милошевича демонстрируют, что историографии в Сербии и Хорватии в постсоциалистическую эру идут совершенно разными путями. Изучение религиозного фактора в национальных историях демонстрирует всю сложность этой проблемы. Работы Кришто – хороший образец постепенной трансформации историографии в условиях демократического транзита, отказа от крайностей национализма в пользу диалога, отказа от идеализации собственного прошлого, что демонстрирует значительный потенциал роста. Следует признать, что работы Кришто стали значительным этапом в изучении политической истории католицизма в Хорватии.
Для сборника под редакцией Милошевича характерна значительная тематическая и стилистическая неравномерность. Трудно назвать какую-нибудь одну из статей наиболее удачной, они все в одинаковой мере дискуссионны. Кроме того, непонятна целевая аудитория, на которую рассчитан этот сборник, представляющий собой скорее хрестоматию, чем научное издание. С другой стороны, он получился интересным и показательным, но интересен он исключительно в идеологическом контексте современного сербского национализма. Формируя сборник, редактор руководствовался своими собственными предпочтениями и не очень критически подошел к подбору текстов. После их прочтения возникает закономерный вопрос: выходит ли сербская историография на современном этапе за рамки того “дискурса”, который представляет Милошевич? Если нет, то она обречена на постепенную политизацию, что чревато серьезными методологическими проблемами для последующих поколений сербских историков.
Исследования Кришто тоже имеют свои недостатки, которые, впрочем, не превалируют над достоинствами так открыто, как в книге, редактированной Милошевичем. Вероятно, хорватским историкам следует больше сконцентрироваться на интеллектуальной истории, обратившись к тем политическим концептам, которые разрабатывались представителями католического течения в хорватской интеллигенции. Анализ литературной и научной деятельности католического клира в сфере изучения локальной истории Боснии и Герцеговины, которым значительное внимание уделяют и сербские историки, мог бы оказаться продуктивным.
Хорвато-сербская дискуссия и взаимные обвинения доказывают, что историкам приходится сталкиваться со сложными проблемами. Отношения между сербами и хорватами отягощены исторической памятью: хорватские интеллектуалы помнят сербские попытки отделиться от Хорватии и создать “Великую Сербию”, а сербские историки вряд ли забудут трагедию Ясеноваца. В дополнение противоречивое положение сербов в Хорватии и хорватов в Воеводине создает почву для взаимных обвинений. В такой ситуации история Церкви не могла не стать еще одним полем битвы.