Монография немецкого исследователя Кристофа Витценрата «Казаки и Российская империя в 1598–1725 годах: манипулирование, восстание и экспансия в Сибири» вполне может считаться образцово актуальным научным исследованием – здесь в равной степени актуальны и сам предмет, и научный арсенал исследователя. Очередная монография, вписывающаяся в область модной ныне «империологии», создана с использованием методов микроистории, военной социологии, антропологии и институционального подхода. В работе рассматриваются проблемы взаимодействия имперского центра и периферии на самых разных уровнях, от личностного до организационного. Монография включает в себя вступление, пять глав, разделенные на тематические параграфы, заключение и вспомогательный аппарат (предисловие, авторские примечания, иллюстрации, словарь терминов, список использованных источников и литературы и т.д.); в основе ее лежит защищенная автором диссертация.
Последнее обстоятельство, вероятно, обусловливает и структуру работы: во вступлении Витценрат обосновывает актуальность выбранной темы, определяет ее основные цели и задачи, а также дает краткий обзор историографии и источников. Он отмечает, что, несмотря на тот повышенный интерес, который историки в последнее время проявляют по отношению к Российской империи и который уже привел к пересмотру многих устоявшихся стереотипов, связанных с ней, вопросы ее внутреннего функционирования до сих пор остаются изученными в наименьшей степени (Р. 1). Задаваясь простым, казалось бы, вопросом: как такое слабое государство, каким была Московская Русь в XVII в., могло не только держать под контролем обширные пространства Сибири, но и исправно получать оттуда доходы, составлявшие жизненно необходимую часть его бюджета, Витценрат обращает внимание на ту часть населения Сибири, которая была главным орудием реализации имперской власти – сибирское казачество (Р. ix). Он предлагает внимательнее исследовать проблемы, которые большинство историков воспринимали как простую данность: как удавалось соотносить знаменитый демократизм казацких общин с институтами самодержавного государства? Как прославленное свободолюбие казаков уживалось со службой царю и признанием власти царских воевод? Ключ к ответу на эти вопросы автор видит в том, что казаки «отлично знали, как можно манипулировать имперской культурой в своих собственных интересах» (Р. 3). Чтобы показать, каким именно образом происходило это манипулирование (теснейшим образом связанное с частыми городскими восстаниями XVII в. и с продолжающейся экспансией государства в Сибирь, Азию и на Дальний Восток), историк привлекает значительный массив историографии, а также (что особенно ценно) аутентичных источников, в том числе и неопубликованных (в первую очередь из фонда Иркутской приказной избы, хранящегося в РГАДА).
В первой главе Витценрат обращается к характеристике понятия «казачья группа» (Рp. 31-61). Отказываясь считать казаков отдельным сословием и критикуя перенос на реалии Сибири XVII века таких характерных для раннемодерной Европы терминов, как «сословно-представительная монархия», Витценрат использует общее понятие «малой группы» («primary group» в данном случае – скорее именно малая, а не первичная группа) и конкретизирует ее как «Personenverband» (немецкий термин, не имеющий адекватных аналогов ни в английском, ни, вероятно, в русском языке). Основное отличие «Personenverband» от сословия заключается в отсутствии постоянства (структуры, состава и т.д.) – это своеобразный «набор институциональных механизмов, существующих вне рамок стабильной организации». К числу таких механизмов автор монографии относит коллективное обсуждение общих целей, примат индивидуалистических ценностей над общественными, выборность лидера и строгий надзор над его деятельностью вплоть до смещения в случае, если лидер пренебрегает общими целями всего союза. Представление о лидере, таким образом, позволяет всей группе идентифицироваться с ним. Зависимость лидера от группы не позволяет, по мнению Витценрата, применять здесь привычные концепты социологии контроля и управления (Рр. 35-40). Интеграция организованных в «Personenverband» казаков в общеимперскую культуру упрощалась за счет адаптации на уровне институциональном: к казачьей практике зачастую применялись те же понятия, что характеризовали и управление центром, особенно значительной была роль «совета», который как бы распространялся на несколько уровней – от царя и бояр в Москве до атамана и его казаков в Сибири (Рp. 49-55). Своеобразную же роль посредников между казаками и приказным миром Москвы, способствовавших преодолению «трудностей перевода», играли сибирские дети боярские (Рp. 55-58).
Вторая глава посвящена экономическим аспектам сибирской службы (Рp. 62-84). В качестве одного из основных инструментов, позволявших государству осуществлять успешную экспансию за Урал и до определенной степени гарантировать необходимую там стабильность, Витценрат называет практику выдачи жалованья. На конкретных примерах он показывает, как казаки пытались использовать обстоятельства, связанные с выдачей жалованья, и навязать собственную волю государству, саботируя его приказы, вступавшие в противоречие с целями казачьей группы (Рp. 70-78).
Третья глава предлагает анализ той роли, которую играло в деле адаптации казацких групп понятие «слова и дела государева» (Рp. 85-121), одно из ключевых в политической жизни Московского царства XVII столетия. Будучи по большей части выходцами из православной среды, казаки, в отличие, например, от представителей элит малых народов государства, с детства имели представление об особенностях институциональной культуры Московской Руси, что значительно упрощало возможности использования ими представления о «деле государевом» в борьбе с неугодными представителями администрации и даже позволяло обосновывать им законность восстаний против местных властей (Рp. 108-117).
В четвертой главе монографии на сибирском материале рассматриваются популярная в последнее время у исследователей проблема природы взяточничества в Московской Руси и соотношение ее с легальной практикой кормлений (Рр. 122-138). А завершающая пятая глава работы представляет собой попытку приложения всех сделанных ранее выводов к событиям, связанным с восстаниями в байкальском регионе в конце XVII – первой четверти XVIII в. (Рр. 139-181).
В целом, написанная Витценратом «институциональная» история казачества представляется чрезвычайно любопытной. Вместе с тем, в некоторых случаях согласиться с рядом оценочных и фактологических утверждений в его книге нельзя. Так, например, неубедительной выглядит попытка пересмотреть традиционный взгляд на назначение кн. И. С. Куракина на воеводство в Тобольск как на «почетную» ссылку (Рp. 45-46). Автор сетует на то, что историки использовали этот термин «без дальнейших объяснений»; не вполне понятно, какие здесь необходимы объяснения, ведь даже современник, изумленный таким явно невместным назначением, написал «а прежде тово в Сибири, в Тобольску, бояр не бывало».^[1] Всем хорошо памятны были назначения, сделанные Лжедмитрием I, когда на воеводствах в сибирских городах оказались опальные родственники Годуновых. Скорее, данью распространенному в литературе клише можно считать утверждение о том, что Куракин, поддерживая в 1610-1613 гг. кандидатуру царевича Владислава, выступал «за ограниченную монархию польского образца». Договор с поляками от 27 августа 1610 г., заключенный Семибоярщиной, не содержит никаких реальных указаний на следование «польской модели».^[2] Наконец, совершенно ошибочным является и утверждение автора о том, что Куракин якобы получил боярство после восшествия на престол Михаила Федоровича, в 1614 г. (Р. 45). Откуда взялась эта дата – неясно, но ее со всей определенностью следует признать неверной. В разрядных книгах Куракин упоминается в боярском чине с 1607 года,^[3] о том же говорит и множество других источников данного периода, самые значимые среди которых, пожалуй, – боярский список 1610-1611 гг. (сохранившийся в двух экземплярах)^[4] и земляной список 1613 г.^[5] Едва ли может считаться верной и гипотеза об особой близости Куракина интересам английской торговли: никаких реальных доказательств, кроме участия князя в ответе английским послам в 1614 г., у нас нет. Цепочку «сближений» между князем и туманным Альбионом, начатую Витценратом, можно было бы дополнить: сибирская ссылка князя сопровождалась частичной конфискацией его имущества, половину его двора «в белом царевом городе у пречистые богородицы Грибневские» купил не кто иной, как англичанин доктор Артур Ди, сын знаменитого мага и математика Джона Ди.^[6] Вот только можно ли все эти факты объединять в концепцию, гипотезу, или же следует оставить их разрозненными и ограничиться указанием на простое совпадение – дело методологии каждого исследователя.
Ни в коем случае не пытаясь отрицать вполне очевидных для любого, кто решится на непростой бой с изощренным английским языком Витценрата, достоинств рассматриваемой работы, представляющей собой интереснейшее научное исследование, все же рискну поставить крамольный вопрос: не следует ли для ее научной классификации предложить какое-либо новое определение? Скажем, историческая социология или институтология? В чем, в конечном счете, состоит основной пафос работ последнего времени, посвященных имперским (и шире – государственным per se) институтам? Представляется, что в приложении к историческому материалу принципов теории коммуникации и коммуникативного акта, взятых из первоисточника непосредственно или же неосознанно через посредников. Как осуществляется контакт центра с периферией? Примерно так же, как описывал акт коммуникации американский математик К. Шеннон: есть источник информации, передатчик, канал передачи, приемник и конечная цель (условно – это классическая модель, позитивистский подход). Что нового к этой схеме было добавлено с течением времени? То же, что и к модели Шеннона: кодирующее устройство (семиотический подход). Чем эта модель обогатилась в последнее время? Понятиями шума, избыточности и, что самое важное, обратной связи («feedback»), взятой из трудов Н. Винера (антропологический подход).
С этой точки зрения вполне можно сказать, что центральной проблемой, рассматриваемой в монографии Витценрата, является именно проблема коммуникации, пути «от окраины к центру» и наоборот. Может ли и должна ли историческая наука прослеживать этот путь, или же следует говорить о некой новой дисциплине, смежной, но не полностью с ней совпадающей? Вопрос, конечно, столь же интересный, сколь и риторический, и тот факт, что монография Витценрата вновь позволяет задуматься над ним, свидетельствует о ее достоинствах.