Ко времени распада СССР сепаратистские тенденции и идеи суверенитета охватили не только советские республики, но также распространились и в российских автономиях. Этому явлению немало способствовала позиция российских властей, которые в своей борьбе с союзным центром стремились заручиться поддержкой на местах и раздавали щедрые обещания региональной элите. Самым известным прецедентом подобного популизма стало предложение Б. Ельцина, сделанное им в августе-сентябре 1990 г. Башкирии и Татарстану – взять столько власти, сколько они смогут «проглотить». После распада Советского Союза и получения Россией независимости цели и задачи, а следовательно, и риторика нового демократического правительства существенно изменились, и на протяжении 1990-х гг. федеральный центр был вынужден бороться с центробежными явлениями в регионах.
В начале десятилетия многие эксперты говорили об угрозе распада страны. Руководители регионов, аппелируя к предыдущим обещаниям Ельцина и пользуясь слабостью молодого российского государства, пытались максимально обособиться от центра и полностью контролировать политические и экономические процессы внутри собственных республик или областей. Чтобы сохранить свое влияние и формализовать отношения с субъектами федерации, центр инициировал подписания договоров, где были прописаны полномочия федеральных и региональных властей. Однако в 1990-е гг. отношения «центр – периферия» оставались неясными. Стараясь расширить свои прерогативы, регионы принимали собственные законы, создавая тем самым путаницу между условиями договоров и местным законодательством. Двусторонний характер подписанных документов становился причиной конкуренции в получении от Москвы привилегий и уступок. Неопределенным было и соотношение договоров с Конституцией РФ. Сложное переплетение региональной и федеральной политики сделало российские регионы и их отношения с центром одними из самых интересных объектов изучения как в отечественной, так и зарубежной историографии.
С одной стороны, федеративная система России может рассматриваться как пример сегментации государства и тем самым обогатить исследования самого явления федерализма. С другой стороны, построение жизнеспособных отношений «центр – периферия» были одной из проблем «переходного» периода России, заслуживающей внимания ученых. В 1990-е гг. сложные теоретические модели в исследовании российских регионов отсутствовали. Шло накопление эмпирического материала, затрагивающего политические, экономические, культурные особенности отдельных регионов, проводились сравнения между разными субъектами федерации, признавался высокий уровень дезинтеграции страны. Что касается последнего, то, как утверждал В. Гельман, не было эмпирического доказательства последовательности федеральной политики в отношении регионов ни в масштабе всей страны, ни в отношении отдельных регионов. Поэтому, анализируя региональные политические режимы, уместно было рассматривать региональные единицы так, как если бы они были самостоятельными нациями-государствами. Согласно данному подходу федеральные власти представлялись как «внешние акторы». Можно было считать, что они оказывают на региональную политику такое же влияние, что и внешнее давление на национальную политику.^[1] Данное высказывание демонстрирует определенную исследовательскую тенденцию: часто оказывалось, что регион рассматривался как отдельный политический режим со своим уровнем экономического развития, а его зависимость от центра практически игнорировалась. Такой подход представляется очень упрощенным. Сегодня, когда имеется достаточно фактических данных, а 1990-е гг. видятся как период посткоммунистической трансформации и, в частности, время поиска оптимальной формы федеративного устройства, было бы ошибочно упускать из вида воздействия регионов и центра друг на друга.
Одна из попыток развития регионологии была сделана во время конференционной сессии «Межправительственные отношения и формирование партийных систем: пространственные факторы в посткоммунистической политике», которая проходила 21 октября 2000 г. и была частью ежегодной конференции Японского общества исследователей России и Восточной Европы в Университете Каганава. Результатом сессии стал рецензируемый сборник «Пространственные факторы в формировании партийных систем».
Авторы статей, вошедших в издание, попытались сделать вклад в развитие теории регионологии и применить новые теоретические подходы для России и Украины, двух государств постсоветского пространства. Для исследования сегментированных государств Х. Окаяма предложил новую двухмерную теоретическую модель, ставящую в центр внимания межполитические отношения («interpolitical relations»). Данный аналитический подход противопоставлялся традиционной одномерной дуалистической системе, которая, с одной стороны, сводится к исследованию отношений между региональным и общенациональным уровнем управления (такой подход стал известен как «межправительственные отношения» («intergovernmental relations»)), а с другой стороны, представляет общенациональную и местную политику как совершенно разные сферы. С этой точки зрения, «национальная/местная политика представляет собой политику, которая осуществляется в общенациональном/субнациональном масштабе и связана с общенациональным/субнациональным управлением».
При таком подходе политика отдельно взятого региона не является частью общенационального процесса и не оказывает на этот процесс никакого влияния, а решения, принимающиеся в центре, не затрагивают жизнь региона. По мнению Окаямы, подобная ограниченность проистекает из-за смешения понятий. К примеру, в отдельно взятом регионе находят отражение не только региональные политические процессы и решения местной элиты, но также и те решения, которые принимаются на федеральном уровне. Для успешного анализа федеративной системы Окаяма предлагает четко разделять пространственное и управленческое измерения, т.е. различать политику, осуществляемую на некой территории, и проводимую на определенном уровне. Окаяма предложил называть политику, охватывающую нацию в целом как общую единицу, общенациональной, а политику, осуществляемую в пределах конкретной субнациональной территориальной общности, – субнациональной. В свою очередь, применительно к управленческому измерению политика, относящаяся к управлению в общенациональном масштабе, обозначается как общенациональная, а политика, связанная с субнациональным управлением, – как субнациональная. Окаяма предлагает включить в исследования сегментированной политики и весь политический процесс, признавая необходимым изучать не только органы власти, но также и непубличный сектор, охватывающий политические партии, группы интересов и обычных граждан.
Новым в подходе Окаямы является то, что для него региональная и федеральная политика в двух ее измерениях представляются тесно взаимосвязанными. В рамках традиционного аналитического подхода связь между центром и регионами прослеживалась исключительно на уровне управления, т. е. отношений между региональной и федеральной исполнительной властью, в то время как сама политическая жизнь региона и центра оказывались практически изолированными друг от друга. Согласно Окаяме, так же, как регион является частью федерации, политический процесс в субъекте федерации протекает в рамках политического процесса общенационального масштаба, а уровни политического процесса пересекаются в обоих измерениях. В качестве мерила межполитических отношений автор вместо термина «централизация» использует понятие «степени автономии» политических процессов, что применительно к каждому измерению позволяет определить, каким образом политические процессы низкого уровня развиваются вне влияния своих аналогов более высокого уровня.
Наиболее значимыми элементами политики Окаяма считает конституционную и партийную системы, анализ которых позволяет проследить характер межполитических отношений и установить степень автономии региона.
Заслугой Окаямы, несомненно, явилось то, что он предложил теоретическую модель, которая может быть использована в региональных исследованиях. Его разработки были использованы А. Магомедовым и К. Мацузато при анализе российских регионов, украинских областей и их отношений с центром. Представляя варианты регионального развития, Магомедов выбрал для сравнения Краснодарский край и Ульяновскую область. В своем сравнительном описании автор обращается к таким значимым для субъекта федерации аспектам, как состав населения и его ментальные особенности, степень модернизации региона, стиль правления регионального лидера и складывание межполитических отношений. Несмотря на то, что Магомедов специально не выделяет какой-либо из перечисленных пунктов, мы, апеллируя к статье Окаямы, остановимся именно на межполитических отношениях, их характере и роли политических партий и неформальных каналов в формировании политических связей между центром и периферией.
Как считает Магомедов, в 1990-е гг. Краснодарский край и Ульяновская область представляли два совершенно разных типа взаимоотношений с федеральным центром. Краснодарский губернатор Н. И. Кондратенко, находясь в жесткой оппозиции по отношению к Москве, использовал для достижения своих целей массовое движение «Отечество». Будучи харизматическим лидером, Кондратенко не нуждался в партии для обеспечения поддержки среди кубанцев, но благодаря своему мобилизационному ресурсу «Отечество» как массовая и доминирующая партия региона стала для мятежного губернатора своеобразным прикрытием, которое позволяло ему во всеуслышание критиковать Ельцина и его политический курс. Если бы региональная политика была обособленным от центра явлением, то существование «Отечества» выглядело бы неоправданным. В своем регионе Кондратенко на протяжении многих лет пользовался исключительной популярностью у избирателей. Получалось, что не «Отечество» поддерживало губернатора, а он сам являлся своеобразным гарантом существования массового движения в регионе. Таким образом, «Отечество», будучи результатом отношения регионального лидера к федеральным властям, является примером связи субнационального и общенационального политических процессов.
Магомедов прослеживает межполитические отношения и в обратном направлении. Интересы Москвы нашли свое отражение в политических судьбах и краснодарского губернатора, и его движения. Власть Кондратенко по сути являлась идеологизированной и харизматической. Выступая в роли народного «героя» и «заступника», кубанский лидер мог легко противопоставлять себя Ельцину, окруженному «семьей» и олигархами, но, когда к власти пришел В. В. Путин, политический и идеологический потенциал Кондратенко оказался исчерпанным. С уходом его в 2000 г. с поста губернатора пошла на убыль и активность «Отечества».
Ульяновская область, по мнению Магомедова, явила собой иную разновидность межполитических отношений. В отличие от Кондратенко, ведущего конфронтацию с Москвой, ульяновский губернатор Ю. Горячев самоизолировался от центра. Если в начале 1990-х гг. самоизоляция проявлялась в противопоставлении реформам Е. Т. Гайдара программы «мягкого вхождения в рынок», то со второй половины 1990-х гг. Ульяновская область стала превращаться в «пассивную автономию». Магомедов полагает, что методы, используемые в политическом строительстве Ульяновской области, в корне отличаются от методов «батьки Кондрата», так как, не имея интереса к федеральному центру, Горячев не нуждался в опоре на какую-либо партию или движение и мог по большей части обходиться неформальными связями.
Работа Магомедова, и в частности его анализ краснодарского «Отечества», наводит также на размышление о природе политических партий в России. В классической западной политологии считается, что в первую очередь «партии создаются для того, чтобы выражать интересы как своих членов, так и своих избирателей».^[2] Автор показывает «Отечество» под другим углом зрения, как партию для элиты. Российские политические партии неоднократно критиковались за то, что они не выполняют своих прямых обязанностей и после получения мест в местных или федеральных законодательных органах забывают о данных ими предвыборных обещаниях. В силу этого обстоятельства российская партийная система называлась неразвитой и несовершенной. Взгляд на партии как на вспомогательное орудие для элит может оказаться полезным для дальнейших исследований российской партийности.
Еще один автор сборника, К. Мацузато, рассматривает межполитические отношения в Украине. Он отмечает, что в этой стране они гораздо активнее, а партийная система получила большее развитие, чем в России. Объясняется это тем, что в России с ее федерализмом регионы обособлены от центра намного больше, чем области в унитарной Украине, где политические акторы разных уровней плотнее взаимодействуют друг с другом, а клановые объединения, выходя на более высокий уровень, превращаются в партии.
Автор рассматривает Одесскую, Закарпатскую, Днепропетровскую и Донецкую области и показывает, как, несмотря на разницу в отношениях областных элит с Киевом, Л. Д. Кучме удавалось найти в них опору своему режиму. Проявлением тесного политического переплетения региональной и общегосударственной политики, позволившего украинскому президенту справиться с проблемой сегментации государства, согласно Мацузато, в 1990-е гг. стал своеобразный патримониальный режим в форме «касикизма»,^[3] означающей, что власть в области принадлежит местным боссам, которые обеспечивают вышестоящему боссу поддержку в виде мобилизации в его пользу электората, а взамен пользуются его покровительством. Мацузато полагает, что условия патримонии оказались оптимальными для управления элитой, позволяя украинскому президенту держать под контролем региональные власти, оказывая им финансовую и юридическую поддержку. С другой стороны, в своих областях губернаторы пользуются влиянием в среде электората, будучи промежуточным звеном между ним и центром. Руководствуясь схемой межполитических отношений, автор таким образом показывает малую автономность политического процесса в украинских регионах, непосредственно связанного с общенациональным политическим процессом, и автономность политики регионального масштаба, оставляющую местным политикам определенную свободу во вверенной им территориальной единице.
Несомненной заслугой Мацузато является его анализ действия механизма патримонии как основы отношений «центр – периферия» и необходимого условия для стабильности государства. Понятие патримонии приобрело значение самостоятельной теоретической модели, с помощью которой можно объяснять многие аспекты политических и экономических процессов в Украине. В отличие от России отношения между официальным Киевом и областями более гомогенны, что делает наличие единого определения особенно ценным и выводит украинскую регионологию на более высокий теоретический уровень.
В завершение хотелось бы остановиться на российских и восточнославянских исследованиях в Японии. К сожалению, работы японских авторов малоизвестны зарубежному читателю. Причинами этого явления Х. Кимура называет нежелание японских славистов углубляться в создание новых теорий и их приверженность добротным работам в рамках старых аналитических подходов. В довершение к этому японские специалисты чувствуют себя самодостаточно в своей родной стране – славянские исследования имеют в Японии относительно давнюю традицию, и японский славист без труда найдет дома широкий круг коллег и читательскую аудиторию.^[4]
Хочется надеяться, что со временем японская славистика преодолеет свою замкнутость и имеющийся научный потенциал будет полностью реализован. Японским славистам есть чем поделиться с мировым сообществом ученых, и книга «Пространственные факторы в формировании партийных систем», демонстрирующая читателю и оригинальный теоретический подход к проблеме изучения регионов, и отличное знание авторами сборника фактологии, – лучшее тому доказательство.