Ab Imperio продолжает публикацию архивных материалов, связанных с интеллектуальной историей российской эмиграции. В этом номере редакция остановила свой выбор на целом комплексе документов: переписке евразийцев П. Н. Савицкого и Г. В. Вернадского, отзывах на их работы Н. И. Кареева и В. В. Бартольда, а также конспекте лекции юриста Ф. В. Тарановского. И переписка, и отзывы, и лекция посвящены исторической работе Георгия Владимировича Вернадского “Начертание русской истории” и дополнявшим ее “Геополитическим заметкам по русской истории” П. Н. Савицкого.^[1] Публикация подготовлена и прокомментирована А. В. Антощенко, автором ряда статей о евразийстве и одним из составителей самой подробной на сегодняшний день библиографии по данной проблеме.
Публикация именно этого комплекса документов в номере, открывающем годовую дискуссию в AI о парадоксах модернизации в Российской Империи и СССР, не случайна. Евразийство, как никакое другое интеллектуальное движение, отразило проблематику “модерности” и ее парадоксов в контексте российской истории.
Евразийское движение возникло на своеобразном историческом перекрестке: революция обозначила конец имперского, видимо, самого “европейского” периода в истории страны; первая мировая война привлекла особое внимание к проблемам колониального мира и стала началом затяжного кризиса в Европе, кризиса, проявлявшегося как в экономической, так и в культурной и политической сферах. Если драматическое завершение “самого европейского периода” в истории России и не означало конца его наиболее яркого культурного продукта – модернизма, то война и послевоенный кризис стремительно этот “продукт” политизировали. Евразийство, возникшее в культурном поле модернизма и пользовавшееся модерновыми техниками (сам феномен манифеста в виде оранжевой книжки “Исхода к Востоку” уже показателен), представляло собой один из вариантов политизированного модернизма. В этом смысле аналогами евразийского движения в Европе являются германские реакционные модернисты (аналогии эти были отмечены самими евразийцами, а в современной литературе Леонид Люкс достаточно подробно проанализировал параллели между евразийцами и “консервативными революционерами”).^[2] И для евразийцев, и для немецких консерваторов было характерно отрицание либеральных форм политической организации, с одной стороны, и активное использование техники, технологии, эмпирической науки и рациональности – с другой. Надежда на нелиберальное, органическое государство, которое найдет способ объединить “нацию” путем “прямого или естественного отбора правящего слоя” роднила евразийцев и с итальянскими модернистами, активно поддерживавшими режим Муссолини. Особое значение в этом контексте приобретает эстетизация политики (термин Дж. Моссе), характерная как для евразийцев, так и для европейских движений того же типа.^[3]
Но не только антилиберализм позволяет рассматривать евразийство как феномен европейского послевоенного модерна. Еще перед мировой войной конфликты колониальных держав привели к проповеди идеологий евроафриканизма, а после войны интеллектуальный отец современного Европейского Союза граф Рихард Николаус Кауденхове-Калерги предлагал создать “Соединенные Штаты Европы”, из которых исключались бы Великобритания и Россия, но включались африканские территории европейских колониальных держав (кроме Англии).^[4] Подобно евразийству, эти идеологии отражали реакцию на постепенную “утрату белой расой господствующего положения в мире”, выполняя своего рода компенсаторную роль.^[5]
В то же время, евразийство было достаточно уникальным и на этом фоне, демонстрируя “парадоксы” российской модерновой мысли. Ни одна из колониальных западных идеологий не предполагала отказа европейскими странами от своей идентичности в пользу, скажем, Еврафрики. Своей уникальностью евразийство обязано, главным образом, Николаю Сергеевичу Трубецкому. Именно Трубецкой в книге “Европа и Человечество” подверг критике не только европейский “эгоцентризм”, не только интеллигенцию неевропейских народов, ориентирующуюся на “чуждые” не-европейцам институты и обычаи Европы, но и сам взгляд на историю, предполагающий некую универсальную лестницу развития, на вершине которой находится Европа, а все остальные культуры расположены на нижних ступенях. Трубецкой устанавливал наличие непосредственной связи между колониализмом и пропагандой европейской культуры как наивысшей ступени в развитии человечества, что роднит работы этого основателя и теоретика евразийства (который, впрочем, горько сожалел о своем участии в движении) с современной ориенталистской критикой.^[6] Другой видный евразиец, П. Н. Савицкий, использовал идеи Трубецкого для создания идеологии России-Евразии.^[7] Несомненно, огромное значение в антиевропеизме Савицкого играл тот факт, что в его представлении (как и в представлении многих других эмигрантов) революция оказывалась результатом банкротства именно европеизированного режима, каким была императорская Россия.
Как представляется, “Начертания русской истории” Георгия Владимировича Вернадского, обсуждению которой посвящены публикуемые документы, была одной из многих попыток евразийцев следовать духу, если не букве, Трубецкого и применить его идеи на практике, написав не-европоцентричную историю России. Именно поэтому реакция российских ученых “традиционного” направления на труд Вернадского кажется нам столь интересной в контексте настоящего номера AI.