Вышел русский перевод книги Дана Хили “Гомосексуальное желание в революционной России: регламентирование сексуальных и гендерных разногласий” (“Homosexual Desire in Revolutionary Russia: The Regulation of Sexual and Gender Dissent”^[1] – к проблеме перевода мы еще вернемся). Как значится в краткой аннотации, вводящей читателя в курс дела, газета “Коммерсант Weekend” в приложении “Книжный квартал” отметила следующее: “За неимением других эту книгу придется (курсив мой. – М.М.) считать канонической…” (C. 620). Слово “придется” здесь излишне. Эта книга, впервые появившаяся в 2001 году, все еще остается канонической как в плане использованных источников, так и в плане метода исследования непростой, вызывающей сложные чувства у большинства российского населения темы гомосексуализма в России. Достаточно отметить, что выход английского издания был ознаменован только одной серьезной рецензией на русском языке, хотя в то же время на английском таких рецензий насчитывалось около десятка.
Предваряя закономерный вопрос “почему”, отметим, что отечественная историческая наука, конечно, идеологически не готова к профессиональному обсуждению истории (гомо)сексуальности в России, несмотря на имеющуюся историографию (работы Лоры Энгельстайн, Александра Эткинда, Игоря Кона, Льва Клейна и др.).^[2] Однако удивляет молчание специалистов по гендерным исследованиям, культурологов, социологов и др., в чье исследовательское поле обязательно входят вопросы истории и генеалогии сексуальности. Сам автор книги также отмечает, что “по разным причинам советские и западные работы по истории гендера и сексуальности в России всегда игнорировали нетрадиционные гендерные конструкты и желания. Когда же они обращались к вопросу гомосексуальности, то обычно недооценивали ее значения”.^[3] Таким образом, задачей самого Хили стала необходимость бросить вызов стереотипным допущениям, на основе которых создается современный конструкт пола и гендерных систем. Он не “поднимает на щит” историю развития одного из “сексуальных меньшинств”, но заостряет внимание на процессе канализации сексуальности в сторону утверждения ее “естественной” гетеросексуальности (англоязычное издание книги, Pp. 1-2, далее все ссылки на страницы по этому изданию).
Хили делит книгу на три части и девять глав. Первая часть “Однополое желание в модернизирующейся России” посвящена изучению развития социального контекста функционирования нетрадиционной сексуальности в российском городском пространстве между 1870 и 1927 годами. Глава 1 затрагивает вопрос генеалогии традиционных сексуальных отношений между мужчинами и зарождения гомосексуальной субкультуры, в то время как Глава 2 обращается к женскому опыту однополой сексуальности. Показывая различия между “мужским” и “женским” однополым желанием, Хили констатирует прежде всего разницу в пространственной организации сексуальных практик: тогда как мужчины старались сформировать свою субкультуру через создание “сексуализированных территорий” (пространство бани, публичного туалета, променадов в общественных местах), женщины предпочитали автономное функционирование в виде частных кружков и салонов, а также использование мужской идентичности, позволявшей им быть принятыми в рамках существовавших культурных норм (С. 21-75).
Вторая часть “Регламентирование гомосексуального желания в революционной России” посвящена изучению разных видов регулирования гомосексуальности в процессе рождения новой эпохи, последовавшей за революцией 1917 года. Раздел начинается с детального анализа предреволюционных способов контроля над “содомией” и “трибадизмом”, осуществлявшегося в атмосфере лицемерия и некоторой терпимости, ставшей, в том числе, и результатом отсутствия повышенного внимания к данному вопросу со стороны медиков и слабости медицинской профессии в целом (Глава 3). В Главе 4 подробно излагается развитие критической оценки данной ситуации и появление первых предложений о декриминализации содомии (включая проект Уголовного уложения 1903 года, а также первые советские Уголовные кодексы 1922 и 1926 годов). Анализу внимания советской медицины к гомосексуализму и оценке перспектив получения гомосексуалистами полной свободы посвящена Глава 5. Потеря надежд на “нормализацию” гомосексуальности на фоне сворачивания других инициатив 1920-х годов в русле все более враждебного отношения к любым нетрадиционным и непохожим феноменам, прежде всего в области сексуальности, анализируется в Главе 6. Седьмая, заключительная глава повествует о процессе рекриминализации содомии в 1933–1934 годах на фоне ресоциализации “мужеподобной” советской женщины. Хили отмечает важность рекриминализации именно мужской гомосексуальности, женская же однополая любовь не была оценена сталинской системой как грозящая устоям, что объясняется противоречивостью большевистской идеологии по отношению к фемининности. Женская эмансипация и маскулинизация приветствовались как знак освобождения и формирования новой, советской женщины. С другой стороны, женщина все равно воспринималась как жена, и женсоветовское движение на предприятиях видело необходимое место женщины в рамках домашней экономики. Это противоречие скрадывалось общим культом обязательного материнства, через который любая женщина могла получить достойное место в обществе вне зависимости от исполняемой роли. Таким образом, сталинский вариант семьи предполагал обязательную гетеросексуальность, обусловленную принудительным воспроизводством. Новая (мужская) советская элита должна была усвоить гетеросексуальность, так как гомосексуальные субкультуры угрожали не только “чистоте” и здоровью молодых советских граждан, но и давали повод к осознанию альтернативных форм существования, то есть, в перспективе, к оппозиции и мятежу. Женская же сексуальность легко “нормализовалась” через материнство, испытав которое любая, даже “мужеподобная” (читай гомосексуальная), женщина, вспоминала о своей роли (С. 77-204).
Третья часть монографии охватывает период между 1934 и 1991 годами, показывая историю развития гомосексуальности в советскую эпоху и выявляя причины декриминализации содомии в 1991 г. вместе с коллапсом советского режима. Восьмая глава на основе судебных дел московских судов и Верховного суда СССР за 1935–1941 годы реконструирует государственные и юридические подходы к гомосексуализму в период сталинских репрессий. В эпилоге Хили намечает пути для дальнейшего исследования вопросов гомосексуализма, затрагивая тюремные субкультуры, в особенности ГУЛАГ, а также медицинские и юридические дискурсы однополых отношений в позднесоветскую эпоху. Хили прослеживает эволюцию развития идеи патологизации сексуальности как части криминальной патологии, предполагающей одновременно лечение и наказание. Анализируя причины декриминализации содомии в постсоветскую эпоху, он показывает, что именно взгляды юристов 1970–1980-х годов, рассматривавших гомосексуализм скорее как психическую болезнь, нежели криминальное поведение, и призывавших к гуманизации уголовного законодательства, то есть к лечению, а не к наказанию, вкупе с новыми демократическими инициативами и первыми группами активистов начала 1990-х гг., способствовали отмене уголовного наказания за добровольную содомию. Однако новый уголовный кодекс 1996 года, введя 132-ю статью, выделившую гомосексуализм и лесбиянство (sic!) в раздел “действий сексуального характера” и предусмотревшую одинаковое со 131-й статьей (изнасилование) наказание за таковые действия с применением силы, опять частично патологизировал гомосексуальные субкультры (С. 207-250).
Книга Хили – это печальная история развития официальной гомофобии в России и упорного отрицания инаковости. Современное российское общество как никогда нетерпимо к “другим”, особенно разным “меньшинствам”, будь то национальным или сексуальным (часто читается одинаково). Это общество кондовой гетеросексуальности, постоянно ссылающееся на ее “естественность” и “традиционность”. Эта аргументация стала особенно популярной на волне усиления пронатализма и мрачных прогнозов демографов о сокращении населения России. Книга Хили демонстрирует, что большинство современных стереотипов имеют весьма недавнее происхождение и были сформированы в рамках определенной идеологии, имевшей конкретные практические цели и задачи. Сильной стороной исследования является использование юридических и медицинских документов, многие из которых вводятся в научный оборот впервые. Блестящий анализ, сильная методология и оригинальность мышления позволяют Хили нарисовать комплексную картину функционирования сексуальности в рамках разных политических систем и процессы (ре/де)конструкции оной в политических же целях. Это исследование – несомненная веха современной историографии.
В предисловии к русскому изданию сам автор, ссылаясь на первого российского рецензента книги – Евгения Бернштейна – отметил трудности, которые обязательно должны были возникнуть в процессе перевода работы на русский язык (С. 5).^[4] Бернштейн в своей рецензии сразу же указал, что категориальный и аналитический аппарат не имеет пока точных русских эквивалентов. Таким образом, на переводчиках лежит большая ответственность – введение в научной оборот новой терминологии. Надо сразу отметить, что с этой задачей переводчики не справились. Колоссально трудно переводить при отсутствии адекватного языка, ибо в русскоязычном пространстве так и не сформировалось дискурса однополой сексуальности. При этом критика переводчиков – занятие неблагодарное, поскольку каждый из нас может оказаться в подобном положении. Мне бы хотелось здесь затронуть не столько качество перевода, сколько проблемы адекватности терминологического словоупотребления. Начнем с названия: “desire” в переводе звучит как “влечение” вместо обычного “желания”. Если в русском языке эти слова могут считаться синонимами, то в английском – нет. Вторая половина названия: “регулирование сексуально-гендерного диссидентства” вызывает у читателей всех категорий (посвященных и непосвященных) вопрос и порождает ложные ассоциации. Сексуально-гендерное диссидентство читается как протест сексуально-гендерного характера (?), который может представляться в разных формах и видах. Феминизм, например, может считаться сексуально-гендерным протестом. Однако книга Хили не о протестантах однополой любви, она о людях, которые даже и не думали активно протестовать против нормативной сексуальности, принимая свой девиантный статус как должное, а часто и активно участвуя в его конструировании. Понятие “dissent” в английском языке, скорее, означает “несогласие” или “разногласия”, чему и посвящена книга. В ней речь идет не о протестующих диссидентах, но о практиках и механизмах регулирования поведения и мыслей людей, отличающихся от большинства или не согласных с нормативной сексуальностью и доминантными гендерными конструктами. Понятие же диссидентства вполне совпадает с теорией заговора сталинского наркома Г. Ягоды – с идеей о том, что гомосексуалисты, или “педерасты”, ведут подрывную антисоветскую и антиклассовую деятельность, и таким образом криминализация содомии есть вполне оправданный акт. Бернштейн также отмечал неудачный перевод названия, однако, с его точки зрения, изначально проблема состояла в плохом английском названии, которое пришлось адаптировать под требования книжного рынка.^[5]
Безусловной трудностью перевода этой книги является то, как до боли знакомый российский материал – юридические и медицинские работы, художественная литература, работы классиков марксизма-ленинизма, родные партийные директивы и решения съездов и партконференций, судебные дела и кондово-уголовный язык советской юридической литературы – помещен в контекст незнакомой символической языковой системы, чья терминология (например, “sexual and gender dissent” или “gay and lesbian studies” или “queer studies”) не просто не принята российским академическим сообществом, но сознательно игнорируется и маргинализируется. Такая ситуация не создает информативного и дискурсивного поля для академического и вненаучного общения о гомосексуальности, что может рассматриваться как логичный результат переживаемого периода дежа-вю-гетеросексуального патриотизма. Однако эта же ситуация затрудняет обсуждение сексуального насилия, торговли людьми и проблем дискриминации по признаку пола, а ведь изучение и контроль этих явлений вполне согласуется с духом современного российского патриархата.
Интересным дополнением к книге является обширный библиографический список, составленный научным редактором Л. В. Бессмертных (С. 492-602). Такая библиография будет весьма полезна тем, кто интересуется изучаемой темой. Однако выборочная аннотация (например, на С. 550-557), а также явное увлечение автора библиографии именно библиографическими деталями, перегрузка текста доскональным соблюдением ГОСТов сводят практически на нет всю работу, ибо делают библиографию нечитаемой.
И все же, несмотря на “трудности перевода” и усердие научного редактора, появление книги Хили на русском языке – исключительно значимое явление для российского пространства гуманитарных и социальных наук, которое, я надеюсь, откроет путь к переводу других работ по гомосексуальности и будет способствовать развитию российских исследований в этой области.