“Недостаток денег; недостаток знания; недостаток власти; всё это характеризовало российское управление в Самарканде в царский период, делая его гораздо менее эффективным, но также гораздо более гуманным, чем то, что должно было последовать после 1917 г.”, – этими словами завершается книга британского историка Александра Моррисона. Возможно, это ключевая фраза, объясняющая цель книги и намерения автора. Во введении Моррисон вспоминает “дискурсивных теоретиков” в роли своих оппонентов. “Дискурсивные теоретики”, в которых угадываются Эдвард Саид и некоторые его последователи, утверждают, по словам Моррисона, что колониальная власть была могущественной и почти тотальной, она распространялась не только на экономику и политику, но и подчиняла себе культуру и мысли колонизированных сообществ. Автор монографии, возражая на эти утверждения, предлагает посмотреть на империю как на властную структуру, которая не способна контролировать всё, что происходит в колониях. Она оставляет значительные сферы жизни общества вне своего внимания и регулирования и порой даже не подозревает, что происходит на её территории и под её управлением. Я не уверен, что с точки зрения предполагаемых “дискурсивных теоретиков” у колонизируемых действительно не остаётся своего собственного, автономного пространства, недоступного для имперской власти, но попытка историка из Ливерпуля проблематизировать этот вопрос заслуживает самого пристального внимания.
Книга состоит, помимо введения и заключения, из 7 глав: “Место действия”, “Религия и проблема ислама”, “Создание местной администрации и ликвидация института амлякдари^[1]”, “Военная бюрократия”, “‘Живая стена’: местная администрация в Самарканде”, “Ирригация”, “Казии^[2] и судопроизводство”. Как видно из этого перечисления, в исследовании затрагивается множество тем и вопросов, важных для понимания колониальной политики России в Средней Азии. Добавлю – автор внимательно разбирает целый ряд эпизодов из истории Туркестана, приводит оригинальные архивные источники, анализирует конкретные события, персоны и факты. Эти частные сюжеты, которые мне особенно интересны как специалисту по региону, я тем не менее в рецензии пропускаю.
Если говорить о работе целиком, то Моррисон последовательно доказывает следующие тезисы. Накануне русского завоевания среднеазиатские ханства находились на экономическом подъёме; само завоевание происходило по военным и стратегическим причинам, а вовсе не с целью экономического освоения и цивилизационного воздействия на местное население; первоначально российская власть пыталась опереться на местные элиты и прежнюю ханскую администрацию, однако очень скоро, подозревая последних в нелояльности и фанатизме, отвергла все их формальные привилегии, оставив, тем не менее, в неприкосновенности неформальные социальные иерархии. Попытки воздействовать на местное образование, религиозное судопроизводство и другие сферы жизни имели весьма ограниченный характер и, как правило, заканчивались провалом, поэтому политика строилась главным образом на “игнорировании”, т.е. невмешательстве в обычаи и внутренний порядок местного общества, если они не затрагивали напрямую интересов государства. Российские (военные и гражданские) чиновники, за редкими исключениями, имели довольно невысокий уровень образования, знания языков и среднеазиатской культуры, были плохо подготовлены к управлению большим регионом, их труд оплачивался недостаточно и они находились в своей практической деятельности в большой зависимости от переводчиков и других посредников из числа мусульман; система местного выборного самоуправления, созданная империей, была коррумпированной и неэффективной, её часто использовали в своих интересах отдельные группы и индивиды, невзирая на колониальную администрацию. Ограничившись введением новой сетки упрощённых налогов, которые она была в состоянии контролировать и собирать, российская власть мало что изменила в земельных отношениях в регионе; власть также слабо контролировала ирригационные системы и водные ресурсы, которые являлись важнейшим фундаментом экономических и социальных отношений. Свои доказательства по всем перечисленным пунктам Моррисон усиливает сравнением имперского режима в Русском Туркестане с опытом колониального управления в Британской Индии. Благодаря такому приему исследование обретает важную сравнительную перспективу, а выводы становятся нагляднее.
Тезис о слабости империи, неожиданный и парадоксальный на первый взгляд, в процессе чтения книги вызывает всё больше сочувствия и понимания. Однако нарисованная автором картина порой выглядит статично, она лишена внутренней динамики и изменений. Основная масса приводимых доказательств касается первых двух десятилетий российского присутствия в регионе, когда власть действительно ограничивалась небольшим набором функций, и главная её задача состояла в сохранении стабильности. Напротив, последние десятилетия имперской власти выпадают из поля зрения исследователя или, во всяком случае, прописаны не столь подробно. Моррисон даже избирает 1910, а не 1917 год в качестве крайней рамки для своего анализа, ссылаясь на публикацию в это время итогов ревизии Туркестанского края графом К. К. Паленом.^[3]
Что касается указанной ревизии, самого часто цитируемого в книге источника, ее вряд ли стоит считать своеобразным подведением итогов русского управления в Туркестане. Дело даже не в том, что критические высказывания Палена надо использовать и изучать исходя из сложной конфигурации личных и ведомственных конфликтов и интересов, и его точка зрения требует, по крайней мере, сравнения с точками зрения каких-то других экспертов, с которыми граф находился в явной или неявной дискуссии.^[4] Дело ещё и в том, что после ревизии произошли довольно важные события, которые указывают на возможную дальнейшую эволюцию политики России в Туркестане. Так, после ревизии в 1912 г. была, например, еще поездка в Туркестан и главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеина. По итогам этой поездки он составил записку на имя императора Николая II, в который предложил новую стратегию освоения региона, включающую форсированную ирригацию новых земель, значительное расширение хлопководства и масштабное переселение в регион русских колонистов. В начале 1910-х гг. велось интенсивное обсуждение мусульманской политики в империи, был подготовлен закон о регулировании ирригации в Туркестане и т. д. Наконец, заслуживают отдельного анализа предложения и действия последнего генерал-губернатора А. Н. Куропаткина (1916–1917 гг.), который демонстрировал более активный (эффективный? негуманный?) стиль вмешательства в жизнь местного общества в условиях обострения конфликта между колонизаторами и колонизируемыми.
Вопросы вызывает стремление Моррисона делать обобщающие выводы о Туркестане в целом, используя пример Самаркандской области (Зеравшанского округа до 1886 г.). Финансы, степень контроля и знания неравномерно распределялись не только во времени, но и в имперском пространстве, и, чтобы увидеть это, необходимо рассматривать конкретный контекст, конкретную ситуацию в разных регионах. Хотя автор часто сам выходит за рамки Самаркандской области, тем не менее специфика колониального управления в других частях Туркестанского края остаётся вне поля его зрения и анализа. Между тем это управление, допустим, в Семиреченской или Закаспийской областях довольно сильно отличалось в сторону большей жёсткости и большего контроля за жизнью местного населения. Можно сказать о более высокой степени колониальной экспансии в Ташкенте и в Сырдарьинской области, где российские чиновники и институты присутствовали дольше и интенсивнее, чем в Самарканде. Ферганская же область в силу своей величины и многочисленности населения, напротив, была, видимо, ещё менее контролируема и управляема, чем Самаркандская. Такая дифференцированная оценка российской политики в Туркестане представляется необходимой и потому, что для сравнения Моррисон отсылает к различным регионам Британской Индии, имевшим свою специфику управления.
В свете всего сказанного тезис Моррисона о том, что имперской России в силу своей слабости не удалась модернизация Туркестана, требует дополнительных уточнений. Мы имеем слишком короткий и прерванный период российского управления в Туркестане, чтобы делать какие-то далеко идущие выводы.^[5] Но даже на протяжении половины столетия в колониальной экспансии были разные этапы: прямое и косвенное влияние империи на среднеазиатскую окраину постепенно усиливались, финансовые возможности метрополии росли, знания о регионе и его населении становились всё более подробными, институты и чиновники приобретали новый опыт в управлении и могли решать более сложные задачи, увеличивалась прослойка из числа местных жителей, знающих русский язык и лояльных империи. Отдельные регионы и группы населения Туркестана изменялись быстрее, другие – медленнее, но вектор этих трансформаций был общий. Эта динамика в книге, конечно, присутствует, но автор не ставит своей целью изучать её и сосредоточивается на случаях, подтверждающих неудачи и провалы российской политики.
Вернусь опять к заключительной фразе книги, где Моррисон пишет об относительной “неэффективности” и “гуманности” Российской империи. Во-первых, смущает однозначно заявленная автором обратно-пропорциональная связь между этими двумя характеристиками. Да, безусловно, установленный 10-процентный поземельный налог (который был ниже прежних ханских налогов и ниже тех налогов, которые установила Британия в своих колониях) или невмешательство в мусульманское судопроизводство были довольно “либеральными” и одновременно вынужденными мерами в колониальном управлении – власть просто не могла себе позволить и была не в состоянии проводить более решительную, более агрессивную политику. Но применима ли здесь такая характеристика, как “гуманность”? Является ли, например, игнорирование шариатского правосудия властями проявлением гуманности к женщинам, бедным слоям, некоторым конфессиональным меньшинствам, которые нередко оказывались в рамках данного правосудия в подчинённом и дискриминируемом положении? Такие вопросы, если они вообще правомерны в изучении истории, стоит обсуждать отдельно для каждого конкретного контекста, не злоупотребляя обобщениями.
Во-вторых, в процитированной выше фразе о “менее эффективной” и “более гуманной” российской политике вместо ожидаемого упоминания Британской империи в качестве сравнения и противопоставления вдруг возникает (но прямо не называется) СССР! Означает ли такая подмена отказ от характеристики британского опыта как “более эффективного” и “менее гуманного”? Или автор видит в любой империи XIX века относительную “слабость” и “гуманность” – по сравнению с жестоким и деятельным XX веком, в котором империи, по выражению Адиба Халида, сменились “мобилизационными государствами”?^[6] Неожиданная ссылка на советское время оставляет все эти вопросы открытыми.
На мой взгляд, граница между двумя эпохами, проведённая Моррисоном в самом конце книги, заставляет по-новому взглянуть на заявленный автором парадоксальный тезис, согласно которому империя – это слабое государство, неспособное произвести радикальные изменения в своих окраинах. Действительно, многие практики, которые сложились до прихода русских в регион, продолжали использоваться и после включения региона в состав Российской империи. Колониальные чиновники ничего не могли с ними поделать и были вынуждены их либо не замечать, либо даже легализовывать. Однако многие элементы прежнего “слабого” управления (в том числе шариатские суды и мусульманские школы) сохранялись и до конца 1920-х гг., а повседневные, в том числе мусульманские, обычаи и нормы – вплоть до 1991 г., что зафиксировано многочисленными этнографическими исследованиями. Иными словами, советская власть порой оказывалась не менее бессильна (в смысле денег, контроля и знания), чем имперская, в своих попытках изменить общество по своему замыслу – хотя это бессилие было, возможно, другого качества и уровня. Но означает ли неспособность российской/советской власти четко сформулировать цели своего присутствия в Средней Азии и добиться их немедленного достижения, что на окраинах Российской империи и Советского Союза не происходили незаметные и постепенные изменения, которые подготавливали радикальные перемены и в какой-то момент преображали всё общество?
Высокая или низкая эффективность, гуманность или жестокость, слабость или сила – все эти характеристики имеют смысл только в четко заданных исторических рамках. Чтобы сравнивать разные эпохи и разные страны по этим показателям, требуется множество специальных оговорок и комментариев. С моей точки зрения, в рецензируемой книге таких дополнительных пояснений недостаточно, автор иногда весьма скупо обосновывает свои концептуальные предпочтения и исследовательскую сверхзадачу. Прекрасный фактический материал, которым насыщен текст, и множество конкретных вопросов, которые небезуспешно берётся решать британский исследователь, порой “повисают” без опоры на теоретические дебаты, и разовая ссылка на “Кембриджскую школу” не помогает читателю вникнуть в суть имеющихся разногласий вокруг истории региона.
В заключение – ещё одно побочное замечание. Меня очень обрадовало то, что Моррисон широко использовал в своём анализе ссылки на труды российских и советских учёных. При всей своей архаичности и идеологической ангажированности эти труды несут огромный пласт информации и раздумий о судьбе Средней Азии, и всё это не может быть просто выброшено на свалку, а наоборот, должно ещё активнее вовлекаться в современные научные поиски и дебаты.