Незадолго до своего 85-летия известный Аннибал американского неоконсерватизма и гонитель Советского Союза Ричард Пайпс выпустил книгу “Российский консерватизм и его критики: исследование политической культуры”, которая в 2008 г. вышла на русском языке. По мнению Пайпса, столь важная для российской политической культуры идеология еще не получила достойного освещения в историографии (P. xiii). Неудивительно, что такое впечатление могло возникнуть у автора, который полностью игнорирует советские и современные российские и западные исследования по консерватизму. Из наиболее достойных сочинений во “Введении” упоминается шесть книг, из них – четыре собственных труда автора, а также работа В. А. Твардовской
(1978 г.) и коллективная монография под редакцией В. Я. Гросула (2000 г.).^[1] Не отрицая заслуг именитого гарвардского профессора в познании российской истории, мы все же позволим себе усомниться в объективности его оценки изученности проблемы. Напротив, сейчас можно говорить о неадекватно пристальном внимании к этой идеологии; так, например, библиографический список работ по консерватизму, составленный А. В. Репниковым несколько лет назад, включает 212 сочинений, касающихся только К. Н. Леонтьева.^[2] Разумеется, ни одно из них не удостоилось упоминания в рецензируемой книге; для Пайпса российская историография заканчивается трудами государственной школы второй половины XIX века.
Пайпс согласен с основными выводами этой школы и расходится лишь в оценке результатов и терминологии. Специфика российской государственности описывается в монографии понятием “патримониализм” (заимствовано у М. Вебера). Концепция же “патримониального государства” раскрывается в главном труде Пайпса “Россия при старом режиме” (1974 г.).^[3] Ее суть заключается в том, что в результате неблагоприятного стечения климатических, географических, культурных и исторических факторов в средневековой России не произошло разделения публичной государственной власти и частной собственности монарха. Поэтому эволюция страны шла в направлении, противоположном развитию в Западной Европе: дворянство, ремесленные корпорации, буржуазия становились все более зависимыми от государства. Говоря словами В. Ключевского, представителя все той же государственной школы, “государство пухло, народ хирел”. Частичная модернизация патримониальной структуры после Петровских реформ не поколебала господство государства в политической жизни страны; более того, после 1881 г. Россия приобрела черты полицейско-бюрократического государства.^[4]Таким образом, к началу XX века в империи уже существовали все необходимые институты тоталитарного режима, которые оставалось только “выявить” и усилить в советский период. Пайпс начал разрабатывать тему “истоков тоталитаризма” еще в книге “Возникновение Советского Союза” (1954 г.), где показывалось, как имперская структура царской России трансформировалась в имперскую структуру советского государства.^[5] Поиски “тоталитаризма” в российской политической культуре привели его в конечном итоге к написанию рецензируемой книги. Впрочем, было бы несправедливо говорить о тематической односторонности работ гарвардского профессора: в 1970 и 1980 гг. из-под его пера вышел труд и о русском либерализме – биография Петра Струве в двух томах. Это исследование, получившее в свое время заслуженно положительные отзывы, прочно утвердилось в современной историографии.^[6]
В сочинении “Собственность и свобода” (1999 г.) Пайпс сформулировал принцип: частная собственность является необходимым, но недостаточным условием для политической свободы. Кроме частной собственности, необходима еще и длительная традиция либерализма.^[7] Монография “Российский консерватизм” неуклонно продолжает логику автора, доказывая, что как раз такой традиции в России не было. Напротив, господствующей идеологией в российской политической культуре был консерватизм, который после 1917 года органично преобразовался в тоталитарную идеологию Советского Союза. Таким образом, реакционное гегельянство и географический детерминизм “государственной школы” вместе с идеалистической верой в независимость идей от социально-экономического контекста (P. xiv) привели Пайпса к телеологической схеме российской истории с элементами русофобии. Получается, что “природная” тяга русских к сильной государственной власти сделала самодержавный монархизм господствующей идеологией. Эта идеология без большого интеллектуального напряжения могла быть конвертирована либо в тоталитарный социализм, либо в шовинистический фашизм. То есть у России не было выбора, кроме “крайностей черного и красного” (P. 178).
В рассматриваемой нами монографии Пайпс начинает с уточнения понятий. Для него российский консерватизм представляет собой курьезный ориентальный феномен: если на Западе консерватизм означает больше свободы и меньше государства, то в России – наоборот. Политическая сущность консерватизма заключается не в выражении интересов определенных кругов общества, а в том, что он запускает порочный круг самооправдания и самоутверждения всевластного государства: чем сильнее государство, тем слабее общество; чем слабее общество, тем сильнее стремление к “сильной руке” (P. 26). Поэтому если на Западе консерватизм был реакцией на французскую революцию, то в России консерватизм – константа ее политической культуры, древнейшая и всеобъемлющая идеология, берущая свое начало в XVI веке (P. 1). Эта мысль была выражена Пайпсом еще в 1970 г.: в статье, посвященной консерватизму второй половины XIX в., историк доказывал, что преобладание консерватизма связано с его внеклассовым характером; он основан “на идеях, а не на интересах”.^[8]
Стремление обосновать “обреченность” России на консерватизм вводит профессора Пайпса в ряд методологических затруднений. Его понимание консерватизма как приверженности сильной государственной власти лишает это понятие исторической конкретности. “Иосифляне” XVI века, Н. Н. Новиков, А. С. Пушкин, Ф. М. Достоевский, И. С. Аксаков, С. Ю. Витте,
П. А. Столыпин, то есть религиозные деятели, писатели, идеологи самых разных времен и убеждений оказываются в одной категории. Не является ли в таком случае эта категория несущественной, случайной? Кроме того, в главе “Рождение консервативной идеологии” Пайпс повторяет высказанную им в 1970-х гг. идею о том, что идеология абсолютизма была в основном выработана иосифлянами, которые опирались на государство с целью защиты церковных владений. Здесь же автор труда сообщает мимоходом о необузданной содомии в монастырях средневековой России (P. 29). Называть религиозных деятелей XVI века консерваторами и националистами (Pp. 39, 41, 42) значит предаваться столь же необузданному анахронизму и впадать в противоречия. Согласно логике Пайпса (“больше собственности – меньше государства”, “меньше собственности – больше государства”), “консерваторами” были как раз “нестяжатели”.
Далее представленная в этой главе череда “консерваторов” XVII – XVIII вв. (И. Пересветов, князь Курбский, Иван Грозный, Ю. Крижанич, патриарх Никон, Петр I, Ф. Прокопович и
Д. М. Голицын) не оставляет сомнений: альтернативы консерватизму не было, ибо никто не отрицал необходимость монархии. В интерпретации автора вся российская интеллектуальная история предстает как процесс развития консерватизма; не случайно подзаголовок рецензируемой книги намекает на изучение политической культуры в целом. История консерватизма описывается как закономерная эволюция идей, вклад в которую внес практически каждый интеллектуал (в этом и заключается его “ценность” для Пайпса). Пересветов, например, первый стал прославлять монархию со светской точки зрения (P. 43); Крижанич был первый, кто указал на необходимость для царя заботиться о благе его подданных (P. 48); Прокопович был первый, кто обосновал монархию с исторической точки зрения (P. 56) и т.д. Столь архаичная и идеалистическая методология не учитывает ни исторического контекста, ни причин и мотивов тех или иных идеологических высказываний.
Другая проблема заключается в том, что сама монархия исторически изменчива, поэтому лояльность к ней не может быть эффективным критерием политической идеологии. Как верно отмечает сам автор, вплоть до 1825 г. государство было главным инициатором реформ и модернизации (P. 91). Следовательно, “консерватизм” в этот период одновременно был и генератором инноваций?
В следующей главе, “Начало полемики между консерваторами и либералами”, рассматривается период с царствования Екатерины II до освобождения крестьян в 1861 году. Несмотря на возможности выбора персонажей, открываемые столь широким хронологическим охватом, автор, как и в своей более ранней работе “Россия при старом режиме”, посвящает несколько страниц
Н. Н. Новикову, заключая, что его вера в силу просвещения независимо от политического строя имела “непреднамеренный эффект защиты монархии” (P. 68). “Непреднамеренным эффектом” декабризма, по мнению Пайпса, стало опять же усиление консерватизма, так как государство перестало играть роль модернизатора и возглавило консервативные силы (P. 95). Таким образом, фальсификация гипотезы Пайпса невозможна: даже очевидно неконсервативное интеллектуальное движение интерпретируется в этой книге как служащее, в конечном счете, вящей славе консерватизма.
Пайпс также приходит к выводу, что “государственнический” консерватизм преобладал в российской политической теории до 1861 года (Pp. 112-113). Во второй половине XIX века положение вещей изменилось, потому что массы бывших крепостных вошли в орбиту политической жизни. Основная мысль главы “Пореформенная Россия” заключается в том, что после освобождения крестьян “базис российского консерватизма расширился настолько, что стал включать нацию в целом. Результатом была ‘инъекция национализма в консервативную мысль’” (P. 117). Прежде, по его мнению, космополитическая империя вскормила космополитический консерватизм вестернизированной аристократии (P. 123), но в 1860-е гг. из-за реформ и польского восстания абсолютизм обнаружил сильную поддержку среди националистически настроенных кругов общества. Российский национализм, однако, сразу приобрел нецивилизованные, ксенофобские, антисемитские черты, поскольку он оказался под сильным влиянием имперских и мессианских идеологий. Пайпс подчеркивает “популистский” и антиаристократический характер пореформенного консерватизма, который якобы подготовил почву для фашистской и коммунистической идеологий в следующем веке. Эта идея слишком схематична и легко подвергается критике. Сомнительно, что романтический консерватизм эпохи Александра I и славянофильство были космополитическими. С другой стороны, тезис о поголовном национализме консерваторов второй половины XIX века слишком упрощает картину, а наклеивание ярлыков вроде “параноидальный националист” (P. 135) ничего не доказывает, а скорее вводит некоторый элемент двоемыслия: если русский национализм, то “параноидальный”, а если американский, то, получается, благотворный?
В последней главе профессор Пайпс рассматривает “консервативных либералов”, которые надеялись соединить самодержавие и гражданские права. Однако “второе исправленное издание” просвещенной монархии, провозглашенной такими интеллектуалами, как А. Градовский, Б. Чичерин и К. Кавелин, по мнению автора монографии, было “абстрактной и нереалистической доктриной”, основанной на ошибочном постулате о том, что неограниченная власть может соблюдать частные права и интересы (P. 163). Преждевременная смерть Столыпина, “последнего великого правителя имперской России”, показала, что любые попытки сделать режим более либеральным, не затрагивая его фундаментальных принципов, обречена на провал (Pp. 178, 184).
Итак, подведем итоги. В конечном счете, пафос книги и убеждение автора рецензируемого труда заключается в том, что у “российского консерватизма”, вопреки заголовку, не было “критиков”. Вся интеллектуальная традиция России представлена так, чтобы показать, как свобода была принесена в жертву ложно понятой безопасности под сенью двуглавого орла. Так, даже Пушкин был “закоренелым монархистом” (P. 95), а Достоевский – проповедником человеконенавистнических утопий (Pp. 137-139). Право же, читатель, подбираясь к концу книги, должен воскликнуть: не хочу больше Пушкина, хочу MTV! Только интеллектуальным бестселлером книга “Российский консерватизм” вряд ли станет: устаревшая в основных идеях и подходах, неубедительная и неоригинальная в выборе и интерпретации взглядов российских интеллектуалов, она опоздала с появлением на свет лет на двадцать.