Выход книги Григория Поташенко стал событием как в кругу историков, так и в кругу самих староверов. Один начитанный поморец – историк, издатель и богослов – сказал, что предпочитает иметь в домашней библиотеке несколько копий этой книги, поскольку один экземпляр всегда должен находиться под рукой. Это яркое свидетельство того, что в книге учитываются особенности внутреннего видения истории самими староверами: отсутствует досадный для подобных работ некритический перенос риторики гонителей раскола, автор вникает в тонкости и детали исследуемого материала. Немаловажным является и тот факт, что наряду с авторским текстом внушительный объем составляют обширные комментарии и материалы, часть из которых публикуется в монографии впервые. Из множества разрозненных текстов и документов автор выбирает как ценные свидетельства тех лет, так и самые современные оценки. Благодаря публикации более сотни документов и материалов (таких, как постановления соборов староверов, официальные правовые документы России и Литвы, отрывки из трактатов историков и богословов) объемное и роскошно выполненное издание уже снискало славу не только оригинального исследования, но и подлинной хрестоматии по истории раннего староверия.
В последние годы историки прилагают серьезные усилия по восполнению того пробела, который наметился в российской историографии имперского и советского периода – речь в данном случае о детальном и беспристрастном воссоздании истории старообрядчества на различных территориях России и за ее пределами. В один ряд с рецензируемой книгой можно поставить несколько вышедших за последнее время работ. Все больше книг посвящается отдельным регионам России:
А. В. Апанасёнок исследовал генезис и развитие старообрядческих общин Центрального Черноземья, истории старообрядчества Верхневолжья посвящен специальный сборник.^[1] Типологически близкими к теме монографии Поташенко являются книги по истории старообрядчества, издаваемые в новых независимых государствах, появившихся после распада СССР. Старообрядчество Украины исследует С. Таранец,^[2] Беларуси –
А. Горбацкий,^[3] Бессарабии (территория Молдовы и Украины) – Е. Б. Смилянская, Н. Г. Денисов.^[4] Но, пожалуй, в наибольшей степени с рецензируемой книгой соприкасаются содержание и проблематика книги В. Никонова о староверах Латвии.^[5]
Несколько слов о хронотопе книги. Временные рамки ограничиваются началом раскола XVII в., с одной стороны, и 1823 годом – с другой, когда литовские федосеевцы, придерживающиеся изначально безбрачия, признали возможность заключать браки без священников. Тем самым история ограничивается рассказом о федосеевцах до соглашательства с новоженами. Географический охват материала диктуется, главным образом, современными границами Литвы. Однако этот подход создает определенные сложности для понимания цельной исторической картины. Поскольку на разных этапах истории границы Великого Княжества Литовского (ВКЛ), Речи Посполитой и России менялись, разделение этих земель часто выглядит искусственным в отношении того исторического материала, о котором идет речь. Изданию несколько не хватает карт для более четкого понимания процессов миграций, изменения политических сил в этом регионе. Лишь отчасти решают эту проблему две карты: старообрядческих приходов северо-западной части ВКЛ конца XVIII в. (С. 269) и Виленской губернии начала 1820-х годов. (С. 445). Очевидно и то, что ценность книги выходит за рамки географически очерченного ареала, т. е. истории староверия Литвы, поскольку имеет принципиальное значение для истории наиболее мощного и радикального течения среди беспоповцев – федосеевцев.
Книга состоит из пяти глав. Глава, относящаяся к раннему периоду истории староверия, носит вводно-обзорный характер и мало что добавляет к известной литературе по этому вопросу, в частности к известной работе С. А. Зеньковского “Русское старообрядчество”.^[6] Краткость этой главы (9 страниц) компенсируется богатым приложением с комментариями (70 страниц), при ознакомлении с которым вырисовывается разносторонняя картина церковного раскола, возникает своеобразный диалог, свидетелем которого является читатель. “Горемыка” протопоп Аввакум обличает: “До Никона-отступника у наших князей и царей все было православие чисто и непорочно и церковь была немятежна” (С. 45). Митрополит Макарий (Булгаков) как бы отвечает с официальных позиций: “Никон хотел только исправить книги лучше, чем исправлялись они прежде… начал свое великое дело – исправление наших церковных книг, но не сам собою, а по решению и указаниям двух Соборов …” (С. 46-47). Историк Н. Каптерев уже комментирует раскол с научной точки зрения: “Никон… заменял новогреческим обрядом старогреческий, сохранившийся у русских” (С. 49). В материалах приведены постановления Собора 13 мая 1667 г., на котором не только осудили старые обряды, но и предали их носителей анафеме, а о Стоглавом соборе 1551 г., который предписывал креститься исключительно двумя перстами, определили: “ни во что вменяем, яко же и не бысть” (С. 56). Еще более многогранная и целостная картина формируется при ознакомлении с выдержками из Пятой Соловецкой Челобитной, приговоров Новгородского Собора феодосеевцев 1694 г., в первом пункте которого утверждался приход в мир духовного, а не чувственного антихриста, Поморских ответов 1723 г., трактатов С. Зеньковского, Б. Успенского и М. Шахова.
Вторая глава обращается к общему контексту преследований староверов в России, которые привели к миграции части населения на запад, в т.ч. на северо-западную территорию ВКЛ. В этой главе показывается социально-правовое положение староверов от Алексея Михайловича до Екатерины Великой. Правовое положение достаточно хорошо документировано законами и исследовано. Поташенко весьма критично оценивает либеральную политику Екатерины II по отношению к старообрядцам, что вносит новые акценты в эту тему. Обычно толерантную политику Екатерины II – снятие двойного обложения, уравнение в правах, разрешение свидетельствовать в суде, право носить бороду, призыв к возвращению русских – в современной историографии оценивают положительно. Автор же характеризует этот период как “охранительный и репрессивный”, в т.ч. по отношению к староверам. Известный же либерализм и проекты просвещения Поташенко относит исключительно к мифологии, объясняя их большой дистанцией между идеологией и реальными механизмами управления. В ткань исторического повествования невольно входят оценки современного положения дел: “Россию XVIII в. отличали следующие самобытные черты: внешнеполитический успех, сравнительно малая ‘буржуазность’, стремительный рост просветительских реформ, проводимых ‘сверху’, и неслыханный, причудливый исторический контраст рабства и прогресса” (С. 161). Тем самым крепостное право, оформленное Уложением 1649 г., сравнивается с рабством. В этой связи любопытно отметить, как Никонов показывает, что с отменой крепостного права экономическое положение крестьян-староверов в Режицком и Люцинском уезде на территории современной Латвии значительно ухудшилось, поскольку они лишились своих привилегий, усилилась конкуренция, возникли сложности с договорной основой аренды земли.^[7]
Добровольное переселение не происходило в сколько-нибудь значимых масштабах. Более же 20 тысяч жителей было насильно переселено в Сибирь в результате одной военной операции: второй “выгонки” Ветки 1764 г. Не уходит от внимания автора и тот факт, что поселение стало возможным лишь в малодоступных и удаленных местах Поволжья, Иргиза, Сибири, где поселенцы способствовали государственной экспансии. Такой подход Поташенко понятен, ведь фактически требуется объяснить, почему процесс возвращения, реэмиграции лишь в малой степени затронул ВКЛ. По сведениям Поташенко, до 180 тыс. русских староверов бежало на земли Речи Посполитой (С. 143). Согласно Дегуцкому, или Курляндско-литовскому летописцу, которому в книге уделяется очень большое внимание, уже с 1660-х гг. идет заселение этих западных земель, основываются первые молитвенные дома. Новые и старые топонимы не совпадают с регулярностью, как не совпадает и географическое деление территорий. В прошлом Инфлянты, часть Речи Посполитой – ныне восточная Латвия, Невельский уезд – Псковская область, Полоцкий и Витебский воеводства ВКЛ – северная Беларусь, северо-западная часть ВКЛ – Литва. К основной религиозной мотивации “голосования ногами” примешивались и социально-экономические причины. Показывая первичную географию заселения, автор уделяет внимание уточнению тех мест, откуда бежали староверы: “из южной и центральной части Псковского, юго-западной части Тверского и Новгородского края” (С. 164).
В третье главе книги описывается социальное и правовое положение староверов ВКЛ, а также использование русского вопроса в международных отношениях. К староверам проявляли, прежде всего, экономический интерес, поскольку данные территории испытывали большой дефицит в рабочей силе. В целом, Поташенко показывает благосклонное отношение к русским мигрантам, которые получают в Речи Посполитой легальный статус и свободу вероисповедания, в отличие от представителей господствующей православной церкви, с которыми боролись униаты. Положение староверов в Речи Посполитой напоминало, по мнению автора, положение иудеев, мусульман и караимов, но радикально отличалось от протестантов и простых православных, на которых распространялись большие гонения (С. 258). Формально крестьяне получали свободу, но фактически имели сильную зависимость от шляхты, положение их часто напоминало крепостных. “Старообрядческий вопрос” иногда становился предметом международных переговоров между Россией и Речью Посполитой вплоть до Второго и Третьего разделов, когда 180 тысяч староверов становятся подданными Российской империи.
Следующий этап в истории староверов в Литве охарактеризован автором как период утраты религиозной свободы “под властью российских царей”, что составляет уже проблематику четвертой главы. Здесь автор в рамках нового исторического периода возвращается к прежней проблематике: взаимодействию с властью и ограничениям, накладываемым со стороны государства. Внимание также уделяется процессам миграции, расселения, формирования социального состава в период с 1795 по 1823 гг.
Пятой, заключительной главе принадлежит особое место не только по объему, но и по значению. В задачу ее входит не только проследить образование приходов, но и реконструировать деятельность и учение Феодосия Васильева, показав его вклад в развитие беспоповства, не менее значительный, чем киновиархов Выговской пустыни. Федосеевское учение раскрывается в его развитии и внутренней полемике с поморцами, а в дальнейшем с новоженами. В оценке спора с поморцами ощущается, что симпатии автора лежат на стороне Феодосия, доводы которого “яснее и сильнее” (С. 389). Эсхатология федосеевцев характеризуется как светлая и оптимистическая в противовес темной и пессимистичной эсхатологии самосожжений. В книге четко показывается, что “не следует преувеличивать разногласий между поморцами и федосеевцами” (С. 393), поскольку не прекращались попытки взаимного примирения, в отсутствие единого центра шло постоянное интенсивное общение.
Причины распространения федосеевского учения в Литве Поташенко усматривает в большей умеренности в вопросе о браке в сравнении с учением, принятым у поморцев: “решая вопрос о браке, в XVIII в. выговцы были более радикальными, а федосеевцы – более умеренными” (С. 399). Это касается изначального пункта разногласий относительно признания браков, совершенных до перехода в староверие. Феодосий считал возможным принимать староженов, выговцы считали девство выше брака, выступали за тотальное безбрачие. Любопытно при этом, что впоследствии в среде поморцев быстрее пришли к признанию браков без священства. В дальнейшем к началу XX в. изменилась и самоидентификация потомков литовских федосеевцев, которые стали называть себя поморцами. В заключительных главках Поташенко анализирует внутреннюю организацию и управление федосеевцев, анализируя роль прихода, наставника и соборов в жизни общин.
Одно из центральных мест в последней главе принадлежит известному Польскому собору федосевцев 1752 г., который автор сначала осторожно, а потом все более настойчиво предлагает называть Гудишкским по возможному месту его проведения в Гудишках на территории современной Литвы. Этот собор был важен тем, что в более чем сорока его статьях были закреплены основные вероучительные положения, ставшие основой в т.ч. для устава Преображенского кладбища в Москве. На нем был закреплен разрыв с поморцами и новоженами, четко регламентировался образ жизни. Согласно Дегуцкому летописцу,^[8] соборные статьи были написаны в Гудишкской обители, главным наставником которой поначалу был Евстрат Васильев. Автор оговаривается, что точных сведений о месте проведения Польского собора нет, ряд источников, например, называет Ступилишки в Курляндии, Себежский уезд (С. 417). Никонов считает более основательной версию, согласно которой Польский собор проводился в Себежском уезде (предположительно Псковская область). Об этом есть упоминания в Злынковской рукописи 1834 г. При этом он отмечает, что Злынковская обитель была основана гудишкскими выходцами, которые “…разумеется, не могли не знать место проведения собора”.^[9]
Одна из задач исследования – дать развернутую картину личности и учения Феодосия Васильева, а также осветить полемику федосеевцев и поморцев. Из разысканий Поташенко становится ясно, что при всех различиях в среде беспоповцев было гораздо больше того, что их связывало, различия же формировались благодаря существованию географически удаленных друг от друга центров, отсутствию единой иерархии и деятельности отдельных ярких лидеров. В какой-то степени этот тезис подтверждается тем фактом, что прибалтийские беспоповцы, в прошлом принадлежавшие к федосеевцам, с начала XX в. именуют себя поморцами. Вместе с тем, нельзя не отметить, что внутренняя полемика беспоповцев, прежде всего поморцев и федосеевцев, хронологически более детально, с большим вниманием к аргументам и доводам, а также с привлечением более широкого круга источников реконструирована в последней книге А. И. Мальцева.^[10] Так, в монографии Поташенко уделяется внимание полемике и примирению 1727 г., Польскому собору 1752 г.; полемика же после примирения 1727 г., более поздние раздоры и примирения не попадают в поле зрения автора. В этом смысле работа Мальцева может стать хорошим дополнением по этому вопросу.
Последнее, на чем хотелось бы остановиться, – это методологические и теоретические предпочтения автора. Приходится признать, что книга “Староверие в Литве” – классический труд историка, рассказывающий о событиях давно минувших, труд, в котором детально воссоздается история первых общин на территории Литвы, показываются их взаимоотношения с властями. В предисловии есть отсылки к семиотике, к социологии религии. Однако это исследование скорее выполнено в классическом стиле: в структуре и подаче материала новые методологические веяния не нашли серьезного отражения. Иногда в ткани повествования подобно вспышкам появляются неожиданные отсылки к теоретическим дебатам. Так, при рассмотрении становления федосеевской общины автор считает более важной коллективную мотивацию, связанную с дисциплинированной общиной в понимании философа М. Уолцера, нежели индивидуальную мотивацию в понимании социолога М. Вебера. К социологии же религии отсылает, например, упоминание о том, что Феодосий Васильев получает “трансцендентальный сигнал” (С. 370). С другой стороны, благодаря скромному использованию новых концепций книга доступна для более широкого круга читателей.
Староверы оказались в Литве в результате миграций. По словам автора исследования, миграция – “это всегда исход и начало, новые заботы и испытания”. Однако если Поташенко ограничивается описанием доступных сведений о расселении первых общин, строительстве храмов, мотивации перемещений, то, например, Е. Е. Дутчак, исследуя староверов-странников томско-чулымской тайги, предлагает универсальную модель конфессиональной миграции через концепты “исход – путь – обретение”.^[11] Думается, впоследствии было бы интересно сравнить типологически миграцию в западном и восточном направлениях с точки зрения религиозных идеалов спасения, воздействия внешней среды, адаптационных ресурсов, связанных с приспособлением к новым условиям.
Так или иначе, монография Поташенко уже стала ярким явлением в современной историографии и во многом заполнила серьезную лакуну в истории староверия и русского зарубежья.