Книга преподавателя Стэнфордского университета Амира Вайнера, название которой я бы перевел скорее как “Сотворяя смысл войны”, нежели “Осмысливая войну”, посвящена истории Винницкой области в военный и послевоенный период. Написав эту фразу, я невольно подумал, что для любого читателя, кроме “бывшего советского”, следовало бы все же пояснить, о какой войне идет речь. Была же все-таки в истории ХХ века война, которую в большинстве стран (кроме России) называют Великой. Для советских людей определению “великий” соответствовала только одна война – Великая Отечественная. Дело было не только в беспрецедентных жертвах, понесенных жителями СССР. Наследие войны оказало огромное влияние на мироощущение советских людей; “сверхзадачей” книги Амира Вайнера является выяснение, каким образом советские люди “справлялись” с этим наследием; каким образом они оценивали происшедший катаклизм.
С другой стороны, Вайнер рассматривает опыт войны в контексте истории большевистской революции, полагая, что война привела не только к физическим изменениям в советском обществе, но и к изменению символики, смене мифологии. Миф о войне, отчасти возникший “естественным” путем, отчасти созданный советской пропагандой, оттеснил на второй план мифологию революции, гражданской войны, коллективизации. В то же время победа в Великой Отечественной войне как бы легитимизировала большевистскую революцию, оправдывала принесенные ранее жертвы.
В центре внимания автора – борьба советской власти за “чистоту” и единство советского общества. Конечной целью этой борьбы должно было стать “гармоничное” общество, свободное от внутренних противоречий. Правда, это предполагало подчинение групповых и личных интересов общим, а значит – удаление, в советском варианте “хирургическим” путем, “нездоровых” элементов. С другой стороны, война послужила своеобразным чистилищем, позволившим многим ранее “неполноценным” советским гражданам смыть кровью грехи происхождения (“война все спишет”). Вайнер следует методологии, предложенной еще в конце XIX в. Георгом Зиммелем, полагавшим, в отличие от многих других критиков социализма, что социалистическая утопия не сводится лишь к удовлетворению интересов желудка. Зиммель рассматривал социализм в рамках современных ему тенденций “организовать” общество, руководствуясь некими общими принципами. Социализму присуща определенная эстетика, стремление к гармонии, к тому, что позднейшими советскими идеологами определялось как “морально-политическое единство” (с. 22-23).
Разумеется, все то, что мешало “морально-политическому единству”, должно было быть беспощадно удалено, включая не только отдельных индивидуумов, но и социальные или этнические группы. Вайнер указывает, что в конце 1930-х годов, нижней хронологической границы его исследования, идея “конструирования” общества была принята не только в социалистическом и фашистских, но и в либеральных государствах. Эдуард Бенеш, знаковая фигура либерально-демократического “лагеря” Центральной Европы, писал на страницах влиятельного журнала Foreign Affairs (January 1942), что “национальные меньшинства всегда являются настоящим шипом в теле коренной национальности” и что национальное единство может быть достигнуто лишь путем перемещения населения. Бенеш призывал не повторять ошибки 1919 года, когда господствовали “идеалистические тенденции”, и прибегнуть после окончания второй мировой войны к гораздо большим перемещениям населения, нежели это случилось после первой (с. 29). В случае с Чехословакией речь, разумеется, шла о судетских немцах, сыгравших роль “пятой колонны” в 1938 году. Как мы знаем, идея Бенеша была претворена в жизнь и судетские немцы были депортированы после окончания войны.
Контекст контекстом, однако советскому случаю были свойственны свои неповторимые черты, особенно наглядно проявившиеся в Винницкой области – сравнительно небольшом регионе, ставшем, волею судеб, одной из лабораторий, в которой для достижения “морально-политического единства” были применены методы “социальной инженерии”. Хотя, разумеется, сами проводники этой политики пользовались совсем другой терминологией.
Книга насыщена интереснейшим фактическим материалом, извлеченным автором из украинских (киевских и винницких), московских, американских, канадских и израильских архивов.
Монография состоит из трех частей, в свою очередь содержащих по две главы. В первой части рассматривается влияние войны на “советскую политическую идентичность”. Участие, в той или иной форме, в войне стало после ее окончания критерием, который определял место и роль в политической элите. Немалую роль играли и личные связи, сложившиеся в годы войны. Фронтовое товарищество служило не только поводом для общих воспоминаний, но и неплохим подспорьем для карьеры. В главе первой речь идет о формировании послевоенной политической элиты в Винницкой области. Чистки 1937-38 гг. привели, несомненно, к значительным изменениям в политической элите еще до начала войны. Именно этому партийному “поколению 37-го года” пришлось встретить войну и вынести ее испытания.
Курс на смену элиты был “озвучен” еще в 1942 г., когда 24 августа на страницах “Правды” была опубликована пьеса А. Корнейчука “Фронт”. На смену героям-“кавалеристам” Гражданской войны должны были прийти люди нового поколения. Этот эпизод неоднократно приводился в литературе, а автор, наверное, наиболее знаменитой книги о Советском Союзе во Второй мировой войне, Александр Верт, утверждал со слов Корнейчука, что идею пьесы подал драматургу сам Сталин. Начав с пересказа эпизода о публикации знаменитой пьесы (с. 43-45), Вайнер не останавливается на военных годах, а анализирует карьеру одного из “Огневых”, новых вождей, чье лидерство было определено прежде всего ролью, сыгранной в войне. В качестве примера этого нового лидера он, естественно, избирает первого секретаря Винницкого обкома партии Михаила Стахурского, генерал-лейтенанта, в прошлом члена Военного совета ряда фронтов. Военный опыт был столь принципиален для Стахурского, что иногда он говорил о себе, как писали в одном из доносов его недоброжелатели, не как о представителе партии, а как члене Военного совета фронта. Поначалу к нему нередко обращались как к первому секретарю, генерал-лейтенанту Стахурскому. Типический, следуя методу социалистического реализма, образ подобного партийного лидера, в прошлом героя войны, капитана Спивака, создал в своем известном романе “С фронтовым приветом” (1946 г.) публицист Валентин Овечкин. Вайнер обнаружил в партийном архиве Винницы любопытный документ – письмо Стахурского секретарям райкомов с требованием организовать обсуждение книги Овечкина, причем самим предварительно ее прочесть и выступить с комментариями. Это был, несомненно, необычный шаг для секретаря обкома, управлявшего областью “железной рукой”. Совершенно очевидно, что Стахурский, как и люди его поколения и биографии, отождествлял себя с овечкинским персонажем (с. 46-52).
Замечу все же, что политическая карьера Стахурского все-таки, на наш взгляд, связана больше со сменой элиты, происшедшей в 1937-38 гг. В 1937-м году он возглавил сельскохозяйственный отдел ЦК компартии Украины, а в 1939-м был назначен заместителем наркома сельского хозяйства УССР (с. 47). История, рассказанная Вайнеру бывшим секретарем ЦК комсомола Украины Василем Костенко, о том, что маршал Рокоссовский под впечатлением от деятельности Стахурского на Сталинградском фронте просил Сталина произвести его из капитанов сразу в генерал-лейтенанты, похожа на апокриф. Во-первых, партийные и советские работники такого ранга не служили в столь невысоком звании, во-вторых, Рокоссовский командовал не Сталинградским, а Донским фронтом, а в звание маршала был возведен в 1944 г. (с. 51). Впрочем, это не отменяет наблюдения Вайнера, что последующая партийная или советская карьера во многом определялась тем, как проявил себя тот или иной деятель во время войны.
Разумеется, для ветеранов войны их опыт сохранял ценность всю жизнь; можно вспомнить еще одного партийного деятеля, ставшего секретарем обкома в 1939 г., также дослужившегося до генерала и члена Военного совета фронта. Звали его Леонид Брежнев. Много лет спустя, как будто бы добирая что-то недоданное ему во время войны, он стал маршалом Советского Союза и кавалером ордена Победы.
Борьба за лидерство на послевоенной Виннитчине развернулась, по наблюдениям Вайнера, между бывшими партизанами и ветеранами Красной армии. По его мнению, конфликт между двумя группами объяснялся не только личными связями и общим прошлым членов каждой группировки.
Для занявших лидирующие позиции ветеранов Красной армии партизаны воплощали все то, с чем они боролись. Армейские офицеры относились к партизанам с презрением, рассматривая их скорее как бандитов, нежели как соратников по оружию. Вскоре после освобождения офицерам нередко случалось допрашивать и даже расстреливать партизан за грабежи и сведение счетов без суда и следствия. В первое время обкому неоднократно приходилось призывать к прекращению со стороны все еще вооруженных партизан стрельбы и домогательств в отношении женщин. Партизанщина, этот спутник гражданской войны, противоречила образу мыслей и действий военных, да и, разумеется, партийным установкам. Партизанский вождь мало напоминал образцового партийного лидера, изображенного Овечкиным (с. 74).
Иных воззрений придерживались, разумеется, партизанские командиры – в книгах С. А. Ковпака и А. Ф. Федорова партизаны рассматривались как равные служащим регулярной армии и более того – как будущие гражданские руководители (с. 75). Однако в наиболее откровенной форме “партизанщина” защищалась в ставшей весьма популярной книге Петра Вершигоры “Люди с чистой совестью”. Вершигора без всякого почтения писал о партийных деятелях, прибывших для инспектирования положения в партизанском крае, и с чувством явного превосходства – о военнослужащих регулярной армии, особенно в период ее отступления и тяжелых поражений. На войне, полагал Вершигора, скорее срабатывают правила алгебры, нежели арифметики, и партизанские импровизация и инициатива нередко оказывались важнее, нежели соблюдение дисциплины и строгое следование приказам (с. 75-77).
Партизаны, в конечном счете, находились на территории, оккупированной противником, могли подвергнуться воздействию антисоветской пропаганды, далеко не во всех отрядах функционировали партийные организации. Столкновение с реалиями советского тыла после освобождения могло привести к непредсказуемым последствиям. Не случайно партизаны в большинстве своем немедленно мобилизовывались в Красную армию и должны были еще раз пройти испытание огнем (с. 77-79).
Учитывая изложенное, было понятно, кто должен был взять верх в соперничестве двух группировок. В 1947-1948 годах практически все известные партизанские лидеры покинули по разным причинам область. Интересна мотивировка, с которой был освобожден от занимаемой должности некто Молявко, бывший партизан, заместитель знаменитого партизанского командира Алексея Федорова. Молявко вменялось в вину, что из 35 руководителей облпотребсоюза 21 человек занимал различные административные посты при немцах. Небольшие улучшения в работе облпотребсоюза связаны с приходом туда на работу демобилизованных военнослужащих Красной армии, – говорило заключение бюро обкома партии (с. 73-74).Четыре года спустя после окончания войны на винницкой политической сцене доминировали ветераны Красной армии – преимущественно украинцы (с. 81).
Во второй главе (с. 82-126) рассматриваются послевоенные партийные чистки на “низовом” уровне, когда главным стал инквизиторский вопрос: “Где Вы были во время немецкой оккупации и почему выжили?” Вопрос, впрочем, актуальный не только для членов партии, а для половины населения страны. На оккупированной территории находилось в разное время 88 млн. чел. Вопрос анкеты: “Находились ли на оккупированной территории?” – дамокловым мечом висел над каждым советским человеком, находившимся хотя бы самое короткое время под властью нацистов.
Прощения за вынужденное пребывание под властью врага практически не было. Так, из партии был “вычищен” некто Петро Садовнюк, в период оккупации получавший сводки Совинформбюро и укрывавший в своей квартире человека, разыскивавшегося оккупантами – оба деяния карались смертью. Однако обком счел это недостаточным, отметив, что Садовнюк не примкнул к подпольной организации, не вступил в партизанский отряд, продолжал работать и не вел активной борьбы против оккупантов (с. 111).
К 1 июля 1947 г., указывает автор, 75,8% коммунистов и кандидатов в члены партии по всему СССР составляли люди, вступившие в партию во время войны или в послевоенные годы. “Это была новая партия, – приходит к выводу Вайнер, – руководство которой, также как и рядовые члены, рассматривали войну как определяющий момент в их биографиях”. Деятельность в период войны стала теперь решающими критерием, определяющим достоинства или недостатки коммунистов (с. 125-126).
Во второй части рассматриваются послевоенные чистки по отношению к населению в целом, причем автор стремится делать это в сравнительно-историческом аспекте, учитывая опыт как этнических, так и социальных чисток периода первой мировой войны, периода коллективизации, сопоставляет российский и советский опыт с опытом европейских стран в первые годы после окончания второй мировой войны.
В главе 3 (с. 129-190) рассматривается чистка населения после освобождения как в период, так и после окончания войны. Естественно, прежде всего “вычищались” коллаборационисты, а также участники украинского национального движения. Вайнер сопоставляет политику советской власти по отношению к коллаборационистам с аналогичной политикой, проводившейся во Франции, Бельгии и Голландии. Послевоенные чистки сопоставляются им также с такими актами “социальной хирургии”, как расказачивание, раскулачивание, этнические чистки 1930-х гг. в отношении советских корейцев, поляков и др.
Наказание коллаборационистов отличала, сравнительно с другими странами, крайняя жестокость. Так, комиссар действовавшей на Виннитчине партизанской бригады имени Ленина Василь Нужнюк (Nyzhnyk) докладывал, что во время рейда в оккупированную противником Винницу партизанами было расстреляно и повешено 84 человека, обозначенные им как шпионы, полицейские, власовцы и “другие контрреволюционные элементы” (с. 177). Всего же специальным подразделением бригады имени Ленина были казнены 61 староста, 182 полицейских и 582 “других предателей”. Смягчающие обстоятельства во внимание не принимались. Так, в одном из сел был казнен назначенный румынами староста, несмотря на то, что он сотрудничал с партизанами и помог спасти еврейскую девушку.
Разумеется, казни были бессудными. Для сравнения – в Голландии было убито при аресте 3 или 4 коллаборациониста и еще 40 в лагерях охранявшими их участниками Сопротивления. В Бельгии насчитывалось 40 бессудных казней. Бригада имени Ленина, действовавшая непродолжительное время в сравнительно небольшой Винницкой области, казнила, нередко публично, 825 человек. Это составляло 13,7% от всех казней – до и во время освобождения, осуществленных французскими партизанами, и 233% по сравнению с числом казненных участниками Сопротивления в Бельгии (с. 178).
Особой жестокостью отличалась борьба с украинскими националистами. Это, как замечает Вайнер, была война без пленных (с. 175). Жестокость поощрялась сверху. Так, в книге воспроизведен разговор по прямому проводу между Н. Хрущевым и тогдашним первым секретарем Винницкого обкома Гаврилой Мищенко, относящийся к маю 1944 г. Хрущев был недоволен плохим ходом ссыпки зерна. Он высмеял Мищенко, сетовавшего на препоны, чинившиеся бандеровцами, особенно когда узнал, что убито только 8 бандеровцев и 16 взято в плен. Винницкие власти быстро исправились. В период с 25 мая по 30 июня 1944 г. войсками НКВД был убит 141 националист и 42 взято в плен. Остается гадать, кого записали в бандеровцы доблестные чекисты, ибо их собственные потери были на удивление незначительны – 7 убитых и 7 раненых. В одном из столкновений с националистами 6 мая 1944 г. в результате боя, длившегося 2,5 часа, было убито 67 человек и лишь один взят в плен (с. 174-175). В письме Сталину от 15 ноября 1944 г. Хрущев предлагал предоставить специальным формированиям НКВД право проводить открытые военно-полевые суды; он считал необходимым не расстреливать, а публично вешать “бандитов” (с. 176). Фактически Хрущев предлагал узаконить сложившуюся практику.
Надо ли говорить, что в масштабах Украины итоговые цифры выглядели весьма внушительно. Так, в период с февраля 1944 по май 1946 г. только войсками НКВД было убито 110.835 националистов, а задержано 250.676. Причем на территории, на которой проводились эти операции, проживало менее 9 миллионов этнических украинцев (с. 172-173). Всего же со времени присоединения к СССР Западной Украины и до смерти Сталина с территории УССР было депортировано, без права возвращения, 570.826 человек (с. 173).
Эксцессы 1944-45 гг. на Украине вообще и в Винницкой области в частности можно было бы как-то объяснить ожесточением, местью за зверства нацистских оккупантов и их пособников и т.п., что, отчасти, имело место. Однако если сравнить происходившее в Винницкой области с глубоким тылом и со временем начала войны, то становится понятным, что в действие была приведена система, и – что более печально – кадры, готовые казнить сотни людей “профилактически”, без суда или лишь с соблюдением формальной процедуры, находились на всей обширной территории “родины советской”. Так, в Кировской области, сопоставимой с Винницкой по числу жителей,^[1] находившейся за тысячи километров от боевых действий, в первые дни войны была проведена грандиозная “зачистка” и было расстреляно около тысячи “потенциально опасных” человек: от воров-рецидивистов до участников “православно-монархического подполья”. Летом 1941 г. судами области выносилось от 12 до 17 смертных приговоров в сутки. И далее в 1941-1942 гг. расстрелы “предателей, паникеров, членовредителей” были систематическими. Что уж говорить о такой “мелочи”, как осуждение на различные сроки заключения в 1942-1943 гг. 8,8 тысяч “лодырей, прогульщиков и дезорганизаторов производства”.^[2]
Глава четвертая (с. 191-235) посвящена влиянию войны на “советско-еврейские” отношения; Вайнер считает, что радикализация советского государственного насилия по отношению к евреям, которые стали трактоваться как внутренний враг, позволяет сравнивать политику советской власти с нацистской, хотя, разумеется, автор отдает себе отчет в отличии форм реализации советского антисемитизма от нацистского. Глава насыщена конкретно-историческим материалом и далеко выходит – географически и тематически – за пределы Винницкой области. Вайнер рассматривает, среди прочего, кампанию по борьбе с “космополитизмом”, историю вокруг “дела врачей”; он не ограничивается сталинским временем, а прослеживает антисемитские тенденции в политике руководства КПСС в период хрущевской “оттепели”, причем вполне уместно – как, впрочем, и ранее – использует в качестве источника произведения художественной литературы; в особенно творения писателей, вроде Вс. Кочетова, с энтузиазмом выполнявших “социальный заказ” партии.
Среди наиболее впечатляющих архивных находок, которые обнародует Вайнер, – история об антиеврейском погроме в Киеве 7 сентября 1945 г. Предыстория погрома была такова: 4 сентября 1945 г. офицер киевского НКВД, некий Розенштейн, был избит двумя военнослужащими, называвшими его “ташкентским партизаном”. Розенштейн застрелил обоих из своего табельного оружия. 7-го сентября, в день похорон, толпа свернула к еврейскому рынку и учинила погром. Около 100 евреев было зверски избито, 37 из них госпитализировано; пятеро из них скончались. Киевский погром был высшей точкой в серии проявлений антиеврейского насилия, случившейся в городах восточной Украины летом 1944 г. Причем из толпы в Днепропетровске, избивавшей евреев, раздавались выкрики: “Тридцать шесть тысяч евреев уже убили, мы добьем остальных”. Власти пресекли проявления антиеврейского насилия и проявили некоторый респект в отношении Розенштейна: он был расстрелян, но без конфискации имущества – мера, означавшая некоторую защиту для его семьи (с. 192).
Любопытно, каким образом происшедшие события преобразовались в массовом сознании. 21-летняя девушка, член ОУН, воспроизвела в своем описании поездки в поезде Луцк-Киев 18 октября 1945 г., названной ею “Жизнь и тревоги граждан Советской Украины”, эту историю следующим образом (дается нами в пересказе): летчик, дважды Герой Советского Союза, после возвращения в Киев получил квартиру, принадлежавшую ранее еврею, эвакуировавшемуся в 1941 г. в Среднюю Азию; вернувшись, еврей потребовал от летчика возвращения жилья, а когда Герой указал на свои золотые звезды, тот заявил, что для него эти жестянки ничего не значат. Возмущенный летчик ударил еврея в нос, а тот, ничтоже сумняся, застрелил его. Выскочивший на шум еще один летчик был также застрелен евреем; мать Героя умерла от сердечного приступа, когда ей сообщили о происшедшем (с. 376). Разумеется, “условный еврей” именовался всюду жидом. В отличие от реальных событий, юная националистка сообщала, что еврей-убийца был объявлен душевнобольным и отправлен на лечение в Крым до тех пор, пока он сможет предстать перед судом. Любопытно, что она объясняет погром, случившийся во время похорон убитых, происками русских шовинистов, желавших отвести народный гнев от властей и направить его на евреев (с. 377).
По точному наблюдению Вайнера, понятия о “плохом и хорошем” у члена антисоветской организации были в значительной степени сформированы советской пропагандой: пребывание на фронте само по себе доказывало правоту по отношению к тем, кто “отсиживался” в тылу (там же).
Однако вернемся от “частностей” к общей политике советской власти в отношении евреев и проблеме памяти. Стремление к достижению единства советского народа естественно вело к отрицанию специфики страданий евреев. Советские евреи до Холокоста были, возможно, наиболее интернационалистически настроенными гражданами СССР. Нацистский геноцид привел к возрождению национального сознания; очевидный антисемитизм или равнодушие, проявленные большинством сограждан по отношению к несчастьям евреев, ряд антисемитских проявлений уже после освобождения заставил многих евреев в очередной раз ощутить свою “отдельность”, обратиться к иным ценностям, нежели предлагаемые коммунистической идеологией. Это, в свою очередь, вызвало жесткую реакцию властей.
Волна проявлений антисемитизма на Украине, антисемитская риторика, ставшая обычной в советских и партийных кругах, и достаточно резкая реакция на это еврейского населения вызвали даже специальное расследование НКВД, итоги которого были подведены в докладе от 13 сентября 1944 г., а также ответную объяснительную записку ЦК КП(б)У. Авторы объяснительной записки, не отрицая отдельных антисемитских проявлений, не соглашались признать их систематический характер и советовали НКВД сосредоточиться больше на борьбе с украинским и еврейским национализмом; разумеется, использовался термин “сионизм”. Для партийного руководства была очевидна роль памяти о геноциде и его жертвах в возрождении национального сознания евреев. И еще до окончания войны начинается борьба против сохранения памяти о Холокосте. Авторы упомянутой записки указывают работникам НКВД, что тем, кажется, остались неизвестными попытки сионистских элементов организовать демонстрацию еврейского населения в годовщину убийства евреев в Бабьем Яру. Решение стереть отдельную память об уничтожении евреев нацистами проявилось в наиболее ярких (и известных) формах вокруг увековечения памяти жертв Бабьего Яра. Уже в решении Совета Министров УССР о возведении монумента в память погибших в Бабьем Яру, принятом в середине 1945 г., ничего не говорится о евреях. Когда в конце концов в 1976 г. памятник был возведен, упоминание о том, к какой национальности принадлежали 140 тысяч киевлян, уничтоженных нацистами 35 лет назад, на нем так и не появилось (с. 213-215).
Случай с Бабьим Яром (также как с рассыпанным набором “Черной книги”, подготовленной Ильей Эренбургом и Василием Гроссманом) наиболее известен. Однако в каждом регионе была своя специфика битвы за право на память. Борьба против “отдельной” памяти велась, разумеется, повсюду. Велась она и в Виннице. В сентябре 1945 г., в годовщину уничтожения еврейского населения Винницы нацистами, говорилось в рапорте МГБ, актив еврейской общины организовал на еврейском кладбище собрание в память погибших, в котором участвовали 2 тыс. человек. Собрание переросло в демонстрацию, на которой активисты общины произносили речи, содержавшие националистические высказывания. Попытки увековечить память убитых с использованием национальной религиозной символики жестко пресекались. Власти пригрозили сравнять с землей все обелиски, на которых звезда Давида не будет заменена пятиконечной советской звездой (с. 214).
Память о еврейских страданиях должна была быть растворена в общей памяти. Большевистский эпос должен был быть очищен от еврейских элементов. Миф о Великой Отечественной войне не должна была постичь судьба мифа об Октябрьской революции, констатирует Вайнер.
Говоря о наиболее тяжелом для советских евреев времени в послевоенный период – 1952-1953 годах – Вайнер упоминает о ходивших тогда настойчивых слухах о готовящейся массовой депортации евреев. Автор как будто склонен доверять версии о готовящейся депортации, ссылаясь на сведения А. Некрича и в особенности Я. Этингера (с. 198). Любопытно, что часто повторявшиеся в публицистике “точные” сведения, неизменно основанные на устном предании или “пропавших грамотах”, стали как будто проникать в научную литературу. Между тем никаких документальных подтверждений готовившейся депортации до сих пор так и не обнаружено. Полагаю, что и не будет обнаружено, ибо она, скорее всего, есть плод “страха иудейска”. Как, на наш взгляд, достаточно убедительно показал в недавно вышедшей статье (которая, конечно, не могла быть известна Вайнеру) Г. В. Костырченко, российские публицисты, активно “раскручивавшие” версию о депортации, основывались преимущественно все на тех же слухах или же, иногда, черпали вдохновение в художественных произведениях. В частности, источником служили историко-фантастическая хроника В. П. Ерашова “Коридоры смерти” (М.: ПИК, 1990) и неоднократно переиздавашееся собрание баек сталинской эпохи – “Сталиниада” Ю. Борева. Так, Костырченко продемонстрировал текстуальные совпадения произведения Ерашова и приводимого в мемуарах Этингера “документа”.^[3]
Нацистам не удалось уничтожить все еврейское население Виннитчины; часть оказалась на территории, оккупированной румынами, часть успела эвакуироваться, часть служила в Советской армии. По возвращении евреи столкнулись с отрицанием их вклада в победу над нацистами, также как с отрицанием специфики еврейской трагедии. Специфика геноцида еврейского народа отрицалась, и еврейская трагедия должна была быть растворена в общей трагедии советского народа. Любой, бывавший в местах массовых расстрелов евреев, мог убедиться, что на монументах, воздвигнутых в память жертв при советской власти – где бы эти монументы ни находились – отсутствует слово “еврей”. Надписи говорили, как правило, лишь о “советских гражданах”, погибших от рук фашистских оккупантов. Что было, разумеется, правдой. Но не всей.
В главе 5-й рассматривается деятельность организаций украинских националистов (ОУН, затем ОУН-М (Мельника) и ОУН-Б (Бандеры), позднее – УПА) в Винницкой области в военные и первые послевоенные годы и реакция на идеологию и практику национализма местного украинского населения. Как и ранее, Вайнер не ограничивается исключительно местными рамками, а рассматривает идеологию украинского национализма в сравнении с немецким и польским. Как и в первых двух случаях, доминирующей идеей был этноцентризм, а нация рассматривалась преимущественно с точки зрения биологической чистоты. Один из ведущих идеологов украинского национализма Д. Донцов в 1942 г. осуждал “гуманистов-толстовцев”, для которых любой, не принадлежащий к собственной расе, – не чужак, а брат. Они считают “зоологическим националистом” любого, кто не борется вместе с мировым еврейством против гитлеризма, иронизировал Донцов (с. 240-241).
Мишенями украинских националистов в многонациональной Винницкой области были русские, поляки и евреи. Наиболее сложной задачей для пришедших с запада националистов было решить “русский вопрос”. Большинство украинского населения области рассматривало русских как “своих”, и это было следствием не только 25-летнего “сожительства” при советской власти, но и трехвекового совместного бытия в рамках Российской империи. Опросы, проведенные вскоре после окончания войны среди нескольких сотен оказавшихся на Западе “восточных” украинцев, показали, что если антирусские настроения распространены среди молодых, образованных украинцев, то большинство опрошенных (37%) усматривало общность интересов между русскими и украинцами, в то время как 31% считал, что эти интересы противоречат друг другу (с. 250-251).
Наиболее антирусски настроенной оказалась городская украинская интеллигенция. Как несколько раз говорили одному из оуновских (М) лидеров винницкие интеллигенты, единственным средством ликвидации русификации украинских городов было бы их полное разрушение, а затем строительство новых – населенных исключительно украинцами (с. 248).
Гораздо большую враждебность испытывало украинское население к полякам (лишь 12% опрошенных полагало, что они способны интегрироваться в украинское общество и 18% усматривало общность интересов поляков и украинцев – показатель почти столь же низкий, как и для евреев) (с. 251, 255). Еще до начала войны украинские националисты вели террористическую кампанию против польских чиновников на украинских территориях, входивших в состав Польского государства, подвергаясь в ответ беспощадным преследованиям (с. 251-253). Несмотря на то, что лидеры украинских националистов заявляли, что у них нет противоречий с польским народом, что они выступают против империалистических устремлений польского руководства, отрицающего право украинского народа на государственность, практика показала нечто иное. Украина стала ареной кровавых этнических чисток, осуществленных УПА. Только в соседней Ровенской области в мае-июне 1943 г. было уничтожено несколько тысяч поляков, причем целые деревни и семьи сжигались заживо. Населению говорилось, что поляки – исконные враги украинцев и одно из главных препятствий для создания независимой Украины (с. 253).
Однако наиболее горькую чашу испили евреи, трактовавшиеся в националистической литературе как исконные враги и мучители украинского народа. В одной из пропагандистских брошюр говорилось, что никакой другой народ не страдал так от ужасающей еврейской эксплуатации и угнетения, как украинский. Евреи всегда предавали украинцев. В период борьбы за независимость они стреляли в спину отступающим из Киева под напором красных украинским казакам. Они шли вместе как с Красной армией, так и с Деникиным (!),^[4] надеясь превратить Украину в “новую Палестину”, а украинцев – в своих слуг (с. 258-259).
Еще в апреле 1941 г. второй съезд ОУН-Б призвал бороться с евреями как с авангардом московского империализма на Украине (с. 260). Неудивительно, что глава украинского правительства в июле 1941 г. Ярослав Стецько приветствовал германский способ уничтожения евреев, а украинские националистические формирования с энтузиазмом приняли участие в истреблении еврейского населения (с. 260). Избыток антисемитской риторики даже начал тревожить некоторых лидеров националистов, напоминавших, что главные враги украинской свободы – все-таки “москали” и московская имперская идеология (с. 261).
Евреи для националистов оставались воплощением зла, даже если не имели прямого отношения к инкриминируемым им деяниям или же просто уже не существовали физически. Так, весной 1943 г. нацистами была начата эксгумация захоронений жертв террора 1937-1938 гг. Вероятно, вполне справедливо предполагает Вайнер, эксгумация винницких захоронений была вызвана желанием повторить пропагандистский успех эксгумаций могил польских военнослужащих в Катыни. В братских могилах было захоронено более девяти тысяч человек. Летом и осенью проводилась идентификация и перезахоронение трупов расстрелянных. Это спровоцировало наиболее яростную антисемитскую кампанию в Виннице за все время войны. Несмотря на то, что местное еврейское население было к тому времени почти полностью уничтожено, жертвы террора представлялись исключительно как жертвы “иудео-большевизма”. В кампании приняли активное участие деятели украинской автокефальной церкви, в частности епископ Григорий, который в одной из проповедей говорил, что эти жертвы пали от рук евреев так же, как некогда от рук евреев принял смерть Христос (с. 264-268).
В 1950 г. в украинской эмигрантской газете “Свобода” была опубликована статья о реакции советских властей на эксгумацию захоронений жертв репрессий после изгнания оккупантов. По словам автора статьи, местное население было собрано вокруг вскрытых могил, причем родственники казненных были тут же расстреляны и их тела сброшены на то же место, где ранее покоились перезахороненные трупы. Остальных отправили безоружными на фронт, чтобы они погибли от рук немцев. Руководил экзекуцией якобы комиссар НКВД Рапапорт. “Вечный жид” опять жестоко посмеялся над украинцами, не сумев удержаться от понятной иронии по поводу этой очередной фантазии пораженного юдофобией воображения, пишет Вайнер. Историк, тем не менее, счел необходимым провести проверку в архивах: среди руководителей НКВД-МВД в Виннице в это время были только русские и украинцы, а возглавлял местные органы НКВД некто Касаткин. Всего же на 1 января 1945 г. национальный состав сотрудников НКГБ на Украине выглядел следующим образом: 7881 русских, 3853 украинца, 579 евреев и 138 белорусов из общего числа 12888 сотрудников. Причем наиболее значительная группа сотрудников еврейского происхождения работала в отделе цензуры (с. 269).
Неудивительно незначительное число евреев, спасшихся от нацистского геноцида на Украине вообще и в Винницкой области в частности. Как показывают специальные исследования, процент спасенных напрямую коррелирует с отношением к евреям местного населения. Антисемитские настроения и антиеврейское насилие имели в Винницкой области длительную традицию, включая несколько жестоких погромов в период Гражданской войны (с. 270-272).
Антисемитские настроения были распространены, разумеется, не только на Украине. Подогреваемая послевоенной политикой советской власти (которая, в свою очередь, до известной степени учитывала массовые настроения), юдофобия продолжала оставаться составной частью мироощущения советских граждан. Примерно 35% писем (выборка не очень репрезентативная, но тем не менее любопытная) трудящихся в “Правду”, содержавших отклики на извещение о прекращении “дела врачей”, содержали негативную оценку реабилитации. Причем евреи обвинялись не только в том, что им инкриминировалось, но в том, что подписывали признания под пытками. В “пример” им ставились... Зоя Космодемьянская и Лиза Чайкина; один из авторов возмущался тем, что первыми реабилитировали евреев, в то время как в лагерях продолжают оставаться русские, арестованные в 1930-е годы. Вайнер подчеркивает, что в антисемитской риторике опять прослеживались “военные” мотивы и в пример слабодушным евреям ставились советские граждане, молчавшие даже тогда, когда нацисты вырезали им пятиконечные звезды на спинах (с. 295-296).
В главе 6-й рассматривается использование памяти войны в формировании советского патриотизма – в сочетании с его украинским вариантом – среди крестьянства Винницкой области, “советизация” крестьянства, этой, по словам Вайнера, Ахиллесовой пяты советского общества (с. 298-363).
Пытаясь ответить на вопрос, может ли могущественный миф о войне избавиться от советского штампа и продолжить свое существование после распада Советского Союза, Вайнер указывает, что культ Великой Отечественной войны только усиливался по мере того, как СССР отдалялся от времени Октябрьской революции, да и от самой войны. Причем со временем, если говорить об Украине, происходила “украинизация” мифологии войны.
Вайнер остроумно, хотя и зло сравнивает новую украинскую мифологию войны с сербской и еврейской, в которых поражения превращались в залог возрождения нации. “Мы умрем, чтобы жить вечно”, – говорит сербский князь Лазарь перед роковой битвой на Косовом поле. Таким же образом ряд катастрофических событий еврейской истории был преобразован в национальный миф в сионистской историографии, и поражения превратились в победы. Горсточка еврейских партизан изображалась предшественниками израильской армии, а официальный день памяти был назван “Днем Холокоста и героизма”. Пассивный, покорный и беззащитный еврей диаспоры был преобразован в “сражающийся Израиль” (с. 382).
Сходное явление наблюдалось и на Украине. Память о травмах коллективизации, голода и террора уступила место памяти о победоносной войне, воспоминания о коллаборационизме сменились памятью об общих страданиях, гражданская война завершилась единением нации. Забавны, хотя и весьма показательны слова из речи одного генерала, произнесенной в день празднования 50-летия победы во Второй мировой войне. Генерал (разумеется, бывший советский) говорил, что страдания украинцев в период войны не пропали даром, в частности, Украина после окончания войны стала членом ООН! “Война была полностью украинизирована”, – заключает автор (с. 385).
Таким образом, – полагает Вайнер, – миф о войне занимает уникальное место в истории советского государства. Он способствовал его единению, впервые предложив нечто, способное интегрировать в советское общество прежде исключенные из него группы. Миф о войне способствовал созданию новых “контуров” государства. В то же время он пережил само его существование, будучи “приватизирован” политическими элитами новых государств. Разумеется, на этом этапе миф претерпел ряд изменений, делающих его приемлемым для политических элит и “электората” государств, возникших на обломках Советского Союза (с. 385).
Полагаю, что перевод книги Вайнера на русский язык послужил бы неплохим провоцирующим фактором для российских историков; на наш взгляд, российская историография, несмотря на тонны книг, написанных отечественными историками о Великой Отечественной войне, страдает, как и англоязычная (с. 13), недостаточным вниманием к ее социальной и политической истории. Историю войны, свободную от мифов, еще предстоит написать.