На протяжении двух последних десятилетий большинство постсоветских стран переживает сложные и неоднозначные процессы, связанные с легитимацией своей государственности, формированием национальной идентичности и освобождением от реликтов советского прошлого. В этом контексте Украина с ее непредсказуемыми политическими поворотами, очевидными региональными различиями в общественных настроениях, активной ангажированностью истории политиками служит прекрасным полигоном как для проведения эмпирических исследований, так и для апробации различных теоретических концепций. В последнее время историки, политологи, социологи и культурные антропологи неоднократно обращали внимание на вопросы формирования идентичности, политики памяти и регионализма в современной Украине. В частности, несколько книг вышло в серии “Soviet and Post-Soviet Politics and Society”, издаваемой под редакцией Андреаса Умланда.^[1] Очередная книга из этой серии – взгляд на проблемы современной Украины английского политолога Питера Роджерса (Peter W. Rodgers).
Основу рецензируемого издания составили ранее опубликованные статьи автора. Вероятно, именно этот факт определил общий рисунок и структуру книги. Хотя отчетливо просматривается логика изложения материала, книгу сложно воспринять как целостное исследование. Уже само название наводит на мысль о том, что речь идет о нескольких аспектах центральной проблемы, обозначенной автором как политика идентичности в Украине в 1991–2006 гг.
Предложенный Роджерсом региональный подход для изучения процессов формирования и трансформации идентичности в Украине довольно часто используется исследователями. Так, в одной из последних работ, посвященных этой проблеме, украинский политолог Лариса Нагорная определяет “политику идентичности” как некое новое измерение идентификационных практик, сутью которых является сознательное конструирование идентификационных моделей в зависимости от интересов и политических предпочтений элит.^[2] Вместе с тем, Роджерсу удалось найти в этой популярной в историографии теме собственную, а главное, фактически неразработанную нишу. Автор рассматривает роль образовательной политики, в частности преподавания истории, в процессах формирования общенациональной идентичности. В книге описывается то, как официальный исторический нарратив воспринимается/трансформируется на региональном уровне. Такой подход делает исследование особенно ценным и оригинальным.
Книга состоит из вступления, пяти разделов и заключения. При этом в работе отчетливо просматриваются две основные темы: украинского регионализма и исторического нарратива, представленного в школьных учебниках.
Вначале автор пытается разобраться “сколько же всего Украин существует?” (Р. 49). В поисках ответа на этот вопрос исследователи предложили множество концепций. Кроме большой группы ученых, поддерживающих идею цивилизационного деления страны на две части, существует несколько авторских теорий, предлагающих выделять в Украине разное число регионов. Дискутируя на страницах “Критики” о концепции, предложенной
М. Рябчуком, другой известный украинский исследователь Ярослав Грыцак предположил, что, выйдя за пределы филологического подхода, можно насчитать не две, а двадцать две или даже двести двадцать две Украины.^[3] Крымский политолог Андрей Мальгин в книге “Украина: соборность и регионализм” (2005 г.) подчеркивал, что в основу культурно-политического районирования Украины не может быть положен какой-либо один критерий. Портрет Украины скорее совмещает схемы исторического, языкового и электорального разделов. Исследователь предложил идею двухуровневого политического районирования Украины. Первый уровень – это большие историко-культурные общности (Западная, Центральная и Юго-Восточная), а второй – территориальные подобщности, отличающиеся своеобразием внутри своих “миров”: Закарпатье, Галиция, Донбасс и Крым.^[4]
Роджерсу хорошо известен большой историографический массив, посвященный теме украинского регионализма. Об этом свидетельствует список литературы, использованной при подготовке книги. Фактически ее первый и второй разделы представляют собой обзор различных концепций формирования идентичности и схем регионального деления Украины. В отличие от американского политолога Cтэфена Шульмана (Stephen Shulman),^[5] Роджерс не пытается структурировать существующую историографию вопроса, ограничиваясь анализом и критикой отдельных исследовательских гипотез. В этой части исследования автор преимущественно акцентирует внимание на концепциях, предложенных западными учеными.
Ссылаясь на исследования своих предшественников, сравнивая или критикуя высказанные положения, автор пытается использовать их в качестве фундамента для построения собственных умозрительных конструкций. Наибольшее доверие у Роджерса вызывает концепция деления Украины на 8 регионов, предложенная Лоуэллом Баррингтоном и Эриком Херроном (Lowell Barrington and Erik Herron) (Р. 54). Автор акцентирует внимание на их тезисе о том, что идентичность формируется вокруг региона проживания и исторического опыта. При этом он осознает всю сложность определения самого понятия “регион” для Украины и указывает, что многие исследователи определяли регион исходя из какого-либо критерия: электорального поведения, исторического прошлого, геополитической ориентации и т.п. Роджерс подчеркивает неэффективность трактовки идентичности исключительно с помощью понятий этничности и языка: недостаточно акцентироваться на простом взаимоотношении украинцев и русских, украиноговорящих и русскоговорящих. Следует обращать внимание на ту часть населения, которая имеет смешанную/двойную идентичность (“украинцы и русские”), о чем в свое время писал Рябчук. Этим автор объясняет более сильную поддержку в юго-восточных регионах Украины левых политических сил, чем пророссийских организаций и партий (за исключением Крыма). Наиболее важен, по мнению Роджерса, региональный фактор, под которым он понимает совокупность нескольких критериев: исторического наследия, остатков советской идентичности, места проживания и т.п.
Исходя из этого политолог считает целесообразным делить страну на меньшие региональные единицы. Усовершенствовав идею, предложенную Баррингтоном и Херроном (выделять Крым, Южный, Северно-центральный, Западно-центральный, Западный, Юго-западный, Восточный, Восточно-центральный регионы), Роджерс аргументирует собственную схему, разделяя Украину на 10 регионов. Автор считает Волынь, Буковину и Закарпатье регионами, имеющими достаточно исторических и демографических причин для обладания особым статусом (Рр. 58, 61). Если своеобразие культурно-политических процессов в новейшее время в двух последних регионах не вызывает особых споров, то в отношении Волыни авторская позиция выглядит недостаточно аргументированной.
В книге упоминается идея “транснационального регионализма” и попытки ее применения для анализа ситуации в Украине в первой половине 1990-х (Р. 65). Однако можно утверждать, что сложные и неоднозначные отношения Украины и России в последние годы ставят под сомнение возможность формирования на украинско-русском пограничье отдельного транснационального региона.
Более перспективным представляется использование теории микрорегионов. Рассматривая процессы формирования идентичности на примере трех областей (Луганской, Харьковской и Сумской), исследователь пытается оспорить образ “Восточной Украины” как единого пространства. По классификации Роджерса эти области принадлежат к разным регионам, и между ними существуют заметные различия. Это позволяет проверить авторскую гипотезу. Используя общедоступные статистические данные, результаты президентских и парламентских выборов, автор разглядел интересные тенденции в каждой из областей. Так, для Луганского края определяющей характеристикой формирующейся региональной идентичности, по мнению Роджерса, стало возрастание количества людей, идентифицирующих себя как “украинцы”, но при этом использующих русский язык в качестве основного (Р. 72). Справедливости ради отмечу, что аналогичная тенденция наблюдалась и в соседней Донецкой области.^[6] Для Харькова основой формирования региональной идентичности, по мнению автора, послужило историческое наследие Слобожанщины (Р. 74). Однако считаю нужным отметить отсутствие более-менее заметной репрезентации этого регионального проекта в политической или экономической сфере Украины последних лет. Специфика Сумской области, менее индустриализованной и русифицированной, усматривается автором в особенностях политических предпочтений местного населения, которые существенно отличались от предпочтений населения других восточно-украинских регионов. Указывая на тесные связи исследуемых регионов с Россией, Роджерс приводит не совсем удачный пример названия супермаркета “Россия” в Луганске в качестве показательного факта. Подобные названия встречались и встречаются во многих городах Украины (к примеру, кинотеатр “Россия” в Виннице), что было следствием распространенной в советское время практики демонстрации дружбы народов.
Сложно не согласиться с наблюдением автора, что прогнозируемые разными исследователями и растиражированные журналистами угрозы распада Украины и даже возможные сценарии гражданской войны фактически не были подкреплены реальными политическими акциями населения. Обострение проблемы регионализма в Украине имело преимущественно характер политических (политизированных) дискуссий, деклараций и заявлений, акций-перформансов. Последних было значительно больше, чем открытых проявлений общественной конфронтации и конфликтов. Анализ подобной публичной/политической манифестации регионализма в современной Украине может быть одним из наиболее перспективных направлений в изучении этой проблемы.^[7]
Особенно рельефно авторский подход к проблеме виден во второй части книги, посвященной роли исторического нарратива в формировании национальной/региональной идентичности в Украине. Если о регионализме вообще написано немало, то тема региональных вариаций в изложении истории в школьных учебниках остается практически незатронутой. Как раз в этом ключе сформулированы несколько исследовательских вопросов второй части книги: 1) произошла ли “кристаллизация” официального исторического нарратива?; 2) в какой мере Россия представлена в учебниках как “другой”?;^[8] 3) какие существуют региональные вариации в школьных учебниках по истории и каковы особенности восприятия исторического прошлого в регионах?
Автор штудирует школьные учебники по истории для 7-11 классов. Обращение непосредственно к учебной литературе продиктовано тем, что она наиболее ярко и выразительно демонстрирует механизмы формирования исторического нарратива и является важным звеном в официальной политике памяти. Как отмечают исследователи, стремление согласовать учебники и официальное видение собственного прошлого – довольно типичное явление для многих стран.^[9] Вместе с тем, в украинском обществе рубежа ХХ–ХХI веков политические и исторические противоречия сильно затрудняют написание общеприемлемых учебников. В дискуссиях по поводу школьных учебников по истории центр тяжести приходится как раз на их способность формировать национальную идентичность, психологически разграничивать или сближать соседние народы, столетиями сосуществовавшие в одном государстве. Взволнованная тональность подобных дискуссий, по мнению исследователей, свидетельствует о том, что украинское общество воспринимает учебник отечественной истории как элемент процесса создания государства наравне с территориальным размежеванием, недопущением двойного гражданства и двух государственных языков и утверждением национальной символики как государственной.^[10]
В книге рассмотрены особенности подачи некоторых материалов в учебниках разных издательств. Исследовательскими индикаторами для Роджерса послужили наиболее острые и противоречивые исторические события и личности: эпоха Киевской Руси, казацкий период, Б. Хмельницкий и И. Мазепа, пребывание Украины в составе Российской империи ХІХ века, проблема голода 1932–1933 гг., Вторая мировая война. Последовательно анализируя учебную литературу, автор выделяет ключевые моменты и описывает официальную канву украинской истории. Ее линейная схема существенно облегчила задание исследователя. Рассмотрев действующую в Украине систему рекомендации учебников Министерством образования и попытки создания единого/общего исторического нарратива, Роджерс говорит о формировании “политики учебника” в Украине. В то же время автор усматривает существование вариаций в трактовке прошлого в учебниках, изданных в регионах, в частности в Запорожье. Иными словами, официальная власть допускает существование другой, более тесно связанной с предыдущей советской исторической парадигмой учебной литературы (Р. 106). В подобных изысканиях очень важно быть предельно осторожным и аргументированным. К сожалению, апеллируя к официальному дискурсу, автор практически не приводит конкретных ссылок, в отличие от часто цитируемых источников, отображающих региональную специфику.
Еще одна особенность рецензируемой книги состоит в том, что автор сосредоточился лишь на учебниках, изданных в начале 2000-х годов. Таким образом, у него не было возможности проследить динамику развития школьного исторического образования, сравнить позиции, доминировавшие в исторической учебной литературе начала 1990-х, и современные тенденции.
Более продуктивным в свете предложенного, но не до конца реализованного автором подхода представляется анализ учебников краеведческого характера. В них не только представлен более близкий ученикам материал,^[11] но и непосредственно предлагается позиционирование края по отношению к центру и другим регионам.
Важным источником исследования региональных версий исторического нарратива в Украине послужили авторские интервью с учителями и учениками общеобразовательных школ Луганска, Харькова и Сум, проведенные в 2003 г. Пытаясь понять, как исторические знания передаются ученикам, Роджерс пришел к выводу, что учителя не просто транслируют официальный нарратив, а играют более важную роль в формировании идентичности. Интервью с учениками продемонстрировали, как этот нарратив воспринимается непосредственно его адресатами. И хотя интервью, по признанию самого автора, не являются вполне репрезентативными, собранный таким образом материал послужил важным источником для интересных наблюдений и выводов исследователя.
Демонстрируя наличие по каждому вопросу нескольких позиций, иногда противоположных, исследователь справедливо считает, что в Восточной Украине преобладало критическое восприятие официального исторического дискурса. При этом автор не просто констатирует факт, а, что важнее, объясняет причины таких оценочных позиций респондентов. Для учителей чаще всего определяющим фактором было получение образования и приобретение основного жизненного опыта в условиях советской системы. Для учащихся же существенную роль играло то, что они росли уже в условиях независимой Украины, ее ценностных ориентаций и идеологических установок. Большинство школьников не представляли иного варианта государственности, кроме современного украинского. Огромное влияние на них оказывает тот факт, что историческое прошлое остается предметом острых дискуссий в украинском обществе. Поэтому ученики имеют возможность получать информацию из альтернативных источников. При этом, делая выводы о существовании альтернативного исторического нарратива в Украине, Роджерс часто использует цитаты из интервью и редко приводит обобщенные данные.
При всех выявленных им расхождениях в трактовке прошлого у опрошенных наблюдались общие достаточно сильные стереотипы в отношении “другого” (Р. 124). При этом респонденты довольно спокойно воспринимают проблемы межрегиональных отношений, понимая их историческую обусловленность. Большое внимание Роджерс уделил месту России в официальном и региональном исторических нарративах. На основе взятых интервью автор пришел к выводу, что наряду с доминирующим в официальном нарративе образом России как “другого” среди населения Восточной Украины также распространено восприятие в качестве последнего Западной Украины (Р. 124).
В книге, к сожалению, имеют место неточности. Так, Переяславский договор между Б. Хмельницким и представителями царя Алексея Михайловича неверно датирован 1648 годом (Р. 37). Очевидно, досадная опечатка исказила название одного из исторических регионов Украины (Р. 73).
Таким образом, книга Роджерса еще раз обращает внимание на то, что разным регионам Украины присущи разные версии исторической памяти и что строить учебник на одной из них довольно проблематично. Исследование не только предлагает ответы на поставленные важные вопросы, но и подсказывает темы для дальнейших поисков.