В центре книги – концепция конфессионализации, разрабатываемая западноевропейской (преимущественно немецкой) историографией в последние три десятилетия.^[1] Сам термин обозначает как исторический период (XVI – XVII века), так и специфические процессы, характерные для него. Этот период, известный под традиционным названием “раннее Новое время”, рассматривается сквозь призму данной концепции как эпоха становления конфессий и их взаимодействия с общественными и политическими институтами. Подчёркивая конфессиональную доминанту, учёные (начиная ещё с Э. Трёльча) нередко называют описываемое время “конфессиональной эпохой”. Именно конфессии, протестантские или же обновлённое тридентское католичество, задают тон эпохи, лежат в основе конфликтов, а также политических, социальных и культурных преобразований. Исследования Хайнца Шиллинга, Вольфганга Райнхарда, Генриха Шмидта и многих других это убедительно показывают.^[2] Однако не следует забывать, что сама парадигма конфессионализации возникла и развивалась преимущественно на материале немецкой истории.^[3] Можно ли (и если да, то в какой степени) применить выработанный данной концепцией подход к иному социально-политическому и культурному ландшафту, каким была, например, Речь Посполитая в раннее Новое время? Именно на этот вопрос и попробовал дать ответ в своей монографии Альфонс Брюнинг.
Справедливости ради следует сказать, что такая постановка вопроса (вместе с попыткой на него ответить) не является первой пробой. Как в западноевропейской, так и в восточноевропейской (польской, украинской, литовской, русской) историографии уже существуют подступы к этой теме. Автор использует работы своих предшественников, однако по сравнению с ними немецкий историк разрабатывает тему последовательнее и дальше. По сути, он берётся за написание целостной конфессиональной истории огромного государства за практически столетний период времени.
Сама книга состоит из введения, четырёх частей, разделённых на тематические главы, выводов и вспомогательного аппарата (предисловие, библиография, примечания).
Во введении автор даёт обзор преимущественно немецкой (отчасти также польской) историографии вопроса и затрагивает основные проблемы, которые ему предстоит осветить. Объектом исследования автор выбирает дворянство, впрочем, не отказываясь обращаться и к иным социальным группам, “насколько это позволяют имеющиеся исследования” (S. 15). Здесь же Брюнингом поднимается и вопрос периодизации. Применительно к Германии конфессиональную эпоху уже достаточно давно относят к периоду между Аугсбургским религиозным миром (1555 г.) и Вестфальским миром (1648 г.), однако для остальной Европы эти рамки совсем не столь очевидны.^[4] Тем не менее Брюнинг указывает на значительное совпадение периодизации рассматриваемой эпохи в Германии и Речи Посполитой. Точкой отсчёта здесь он считает годы заключения Люблинской унии (1569 г.) и Варшавской конфедерации (1573 г.), а концом – восстание Богдана Хмельницкого (1648 г.) и последующие события Шведского потопа. При всей неоднозначности такой периодизации (ввиду недостаточной аргументации в её пользу и справедливых оговорок самого автора) ее всё же можно принять в качестве условной и “рабочей”.
По причине обобщающего характера работы исследователь опирается преимущественно на историческую литературу и в редких случаях обращается к первоисточникам. Так, в первой части (в первой главе) суммируется нынешнее состояние дискуссий вокруг парадигмы конфессионализации (S. 23-32), а затем (во второй главе) рассматривается вопрос терпимости в связи с особенностями конфессиональной эпохи в Европе и Речи Посполитой (S. 33-60). В рамках этой парадигмы особое внимание уделяется анализу религиозных мотивов, богословских позиций и их последствий для развития общества. В исследованиях последнего времени не менее популярна тематика различных неполитических (“умеренных”, или “мягких”, несиловых) стратегий конфессионализации общества: педагогики, воспитания, проповеди. Это также нашло отражение в рецензируемой работе. Брюнинг указывает на важность степени и характера усвоения обществом тех норм и моделей, которые внедряются посредством этих стратегий. Учёт перечисленных параметров, по мнению Брюнинга, открывает путь к пониманию общества Речи Посполитой конфессиональной эпохи.
И действительно, роль силовых стратегий в условиях плюралистического во всех отношениях общества с развитой традицией дворянских свобод и с центральной властью, весьма ограниченной в средствах воздействия, оказывается очень незначительной.^[5] На первый план выходят “мягкие” средства конфессионального дисциплинирования. Вопрос соотношения терпимости, которую ранее столь часто приписывали Речи Посполитой, и традиционно понимаемой западной конфессионализации вполне способен поставить исследователя в тупик. Допустимо ли вообще говорить о конфессионализации – с присущими ей силовыми стратегиями и наличием конфессиональных конфликтов – в польско-литовском государстве, не знавшем костров инквизиции?^[6] Рассматривая феномен терпимости как в Речи Посполитой, так и в Западной Европе, автор приходит к выводу, что он никак не совпадает с той терпимостью, которая стала распространяться значительно позднее под влиянием секуляризации. Терпимость шляхетского общества носит не принципиальный, а временный, компромиссный характер. В связи с этим Брюнинг подчёркивает, что вопрос толерантности является скорее идеологическим, чем религиозным, и в плане идеологии дворянское общество Речи Посполитой оказывается обществом политиков, способных к конфессиональному компромиссу, а не обществом ревнителей-зелотов.^[7]Если первая часть монографии служит введением в проблематику конфессионализации, то вторая знакомит читателя с традиционными взглядами и новыми подходами в историографии Речи Посполитой. В первой главе этой части автор суммирует наблюдения, сделанные в недавних исследованиях, которые критически рассматривают стереотипы традиционной историографии: либерум вето и олигархию магнатов (S. 63-73). Отложив в сторону прежние стереотипы, Брюнинг, опять же на базе имеющихся современных работ, изображает в следующей главе политическое устройство и политическую культуру шляхетской республики (S. 74-107). Несмотря на реферативность этой части, в ней исследователь не только даёт современную картину политического быта эпохи, но и намечает те моменты и черты этого быта, без которых нельзя понять специфику конфессионализации в Речи Посполитой.
Как раз конфессионализации всех представленных в государстве ветвей христианства и посвящена третья часть книги. Но прежде чем приступить к этому, без сомнения, основному разделу, автор предлагает взглянуть на Варшавскую конфедерацию, которая, как считается, окончательно утвердила режим терпимости в конфессиональных вопросах (S. 111-140). Как говорилось выше, терпимость, закреплённую в конфедерации, не следует путать с аналогичным явлением современности. Это было лишь перенесение в религиозную сферу политических прав и свобод дворянского сословия. Тем самым соглашение являлось попыткой сохранить общественное согласие, столь необходимое для такого сложносоставного государства, как Речь Посполитая. Но в нём не хватало того богословско-религиозного фундамента, без которого оно не имело будущего в “эпоху конфессий”.
Далее Брюнинг приступает к рассмотрению путей протестантской конфессионализации (S. 141-191). Эти пути характеризуются, с одной стороны, многообразием начал (кальвинизм, лютеранство, антитринитаризм), а с другой – поисками как религиозного, так и политического единства. Причём религиозное единство протестанты мыслили в качестве шага к политическому. Результатом деятельности в этом направлении может считаться Сандомирское соглашение 1570 г., вскоре после которого протестанты не только утрачивают перспективу дальнейшей общепротестантской консолидации, но и какую-либо политическую инициативу. Таким образом протестантизм замыкается в небольших, локальных сообществах. Иначе развивается конфессионализация католичества (S. 192-247). Как известно, Польша практически сразу же соглашается с решениями, принятыми Тридентским собором, и это сказалось самым прямым образом на судьбе католичества как в Польше, так и во всей Республике Обоих Народов. Был взят курс на создание конфессионально однородного общества. Если учитывать спадающую уже с 1580-х гг. активность протестантского лагеря, единственным серьезным препятствием на пути такого курса могло стать дворянство, не желавшее поступаться своей религиозной свободой. Поэтому привлечение на свою сторону этого ключевого общественного сословия оказалось главной задачей Католической Церкви в описываемый период. Отчасти выполнение этой задачи осложнялось тем, что среди высшего католического клира были деятели политического, а не конфессионального типа, руководствовавшиеся не только церковными, но и общегосударственными интересами, направленными на компромисс.
И здесь как раз сыграли важную роль “мягкие” факторы конфессионализации. Посредством проповеди, публицистики и в особенности образования в иезуитских коллегиях удалось осуществить масштабную рекатолицизацию общества – от магнатов через рядовую шляхту и до основной массы населения, у которой, впрочем, разрыв с католичеством не достиг серьёзных размеров. Брюнинг справедливо отмечает, что случай с Католической Церковью в Речи Посполитой демонстрирует, как успешно могли протекать процессы конфессионализации, в которых основная роль принадлежала не административному принуждению, а культурным и образовательным стратегиям (S. 247).
В заключительной главе третьей части (“Православная Церковь на востоке – кризис, уния – конфессия?”) речь идёт о православии (S. 248-325). Ещё во введении Брюнинг указывает на принципиальное отличие условий в Речи Посполитой от западно-европейских – присутствие большой православной Киевской митрополии. Эта особенность сразу порождает множество вопросов, главный из которых: оказалось ли православие вовлечено в процессы конфессионализации, и если да, каков был этот процесс? Изложив принятую в современных исследованиях картину развития сначала единого православия (через понятия “кризиса” и “реформы”), а потом разделённого Брестской унией на православных и униатов, исследователь даёт свой ответ. Впрочем, ответ этот выглядит противоречиво. С одной стороны, по мнению автора, говорить о “конфессиональном обществе” в православной части республики (как у православных, так и у униатов) можно только со значительными оговорками. К ним он относит отсутствие конфессиональной “мобилизации” верующих и доминирование социальных и этнических факторов, а не религиозных. С другой стороны, очевидно сходство с процессами и формами в западных конфессиях: унификация и улучшение образования, догматики и литургии, усиление и централизация внутрицерковных структур и усилия по улучшению качеств духовного сословия. Таким образом, знак вопроса, стоящий в названии главы о Православной Церкви, так и остаётся до определённой степени знаком вопроса.
Как представляется, ответ лежит несколько в иной плоскости. Именно в силу разности исходных условий нельзя в описании и понимании процессов конфессионального развития православия в Речи Посполитой жёстко придерживаться моделей, характерных для западных конфессий. Более того, целесообразнее модифицировать сам исследовательский инструмент – парадигму конфессионализации, приспособить её к своеобразию происходивших в православии процессов. Если, скажем, для Униатской Церкви (а также, возможно, в какой-то мере и для Православной Церкви, начиная с деятельности митрополита Петра Могилы) образец католической конфессионализации, причём в деталях, будет несомненно работающей моделью, то в случае православия до конца XVI – начала XVII вв. можно указать лишь на параллельные процессы, а не на прямое влияние католичества на Киевскую митрополию. Модификация парадигмы возможна как на путях исследования конкретных явлений, так и в области более глубоких теоретических разработок с учётом исторической и конфессиональной специфики православия.
Последняя часть работы рассматривает конфессионализацию в социально-политической плоскости. Героями первой главы выступают правители государства – короли (S. 329-351). Несмотря на очевидную поддержку королями Католической Церкви, Брюнинг считает, что они также стремились соблюдать принципы терпимости ради общественного мира. Эта двойственность, балансирование между конфессионализмом и стремлением к социальному согласию, характерна и для дворянского сословия. Впрочем, здесь наблюдается даже перевес в сторону второго. Говоря об этом в следующей главе, автор предлагает рассматривать процессы, протекающие внутри дворянства, с помощью понятия “модернизированный патронат” (S. 352-366). В целом, по-прежнему господствовал сословный этос, который располагал к компромиссу в отношении равных или зависимых представителей иных конфессий. “Модернизация” же затронула область ментальности и привела к осознанию ответственности за религиозные нужды населения, а также проявлялась на отдельных территориях, где благодаря покровительству магнатских родов формировалась “частная” конфессиональная среда.
Подводя общий итог, немецкий историк заключает, что конфессионально оформленное однообразие (в мышлении, если не в действительности)для каждой отдельно взятой конфессии побеждает к концу рассматриваемой эпохи плюралистические, но направленные к общественному единству тенденции предыдущего времени (S. 383). Латинское заглавие книги (“Unio non est unitas“ – “союз не есть единство”) хорошо отражает основную мысль автора. Несмотря на наличие в рамках Речи Посполитой реального политического союза и устойчивых тенденций к достижению внутреннего общественного согласия, подлинного единства достигнуто не было. Более того, политические и конфессиональные противоречия всё больше обостряются (примером чему служит восстание Богдана Хмельницкого) и приводят в дальнейшем к катастрофическим последствиям для государства.
Взгляд, предложенный Брюнингом, заслуживает внимания уже потому, что это первый целостный опыт написания конфессиональной истории огромного государства на востоке Европы в эпоху раннего Нового времени. Однако не во всём можно согласиться с автором. Если выводы об особенностях конфессионализации в отношении протестантизма и католичества достаточно убедительны, то в отношении православия здесь заметна неуверенность, проистекающая во многом из самого характера материала, который требует специальных, неунифицированных подходов. В любом случае монография, несмотря на свой обобщающий (а значит, в некотором смысле подытоживающий) характер, стремится раскрыть перспективу для последующих исследований, указывая на парадигму конфессионализации как на своего рода “ключ” к пониманию культурно-исторических процессов в столь значимом регионе Восточной Европы.